Прежде чем ответить, Иван Долгоруков поглядел на императора-отрока и прочитал на его лице досаду и гнев. Таким тоном Петр никогда не говорил со своим любимцем, а потому последний, опустив голову, тихо ответил:
-- Храпунов оскорбил меня, государь!
-- За оскорбление полагается суд, Ваня! Что все это значит? Ведь Храпунов был твоим большим приятелем? -- уже мягче спросил Петр.
-- Государь, тут дело мое личное... Храпунова я сейчас же прикажу выпустить из-под ареста, если же я сделал что-либо противозаконное, то прикажите судить меня.
-- Полно, полно, Ваня, что ты! Судить тебя? Да разве это можно?.. Мне хотелось только узнать, из-за чего ты повздорил с Храпуновым, ну, а если это -- секрет, то и не надо, не надо. Только прикажи выпустить Храпунова... Я хотел дать ему приказ к бабушке, в монастырь.
-- Он сейчас же явится перед вашим величеством, государь, -- проговорил Иван Долгоруков и, откланявшись, вышел с тем, чтобы отправиться на гауптвахту, где в одиночном заключении томился Левушка Храпунов.
Его тюрьма походила на квадратный ящик; встать в ней, вытянувшись во весь рост, было невозможно, лечь же можно было только скорчившись. Свет едва проникал через маленькое оконце, находившееся под самым потолком; кроме деревянной, ничем не покрытой койки да стола, в тюрьме ничего не было. В нее сажали только важных преступников; к группе их был причислен и Храпунов.
Прошел день, настал другой, а дверь в тюрьму не отворялась, в нее никто не входил; только с вечера солдат-сторож поставил на стол кружку с водою и положил ломоть черного хлеба.
Томимый мучительными думами об участи красавицы Маруси, Левушка приходил чуть ли не в отчаяние.
"Где Маруся? Что с нею? Куда завез ее Иван Долгоруков? Кто защитит ее?" -- эти мысли не давали покоя молодому офицеру и наводили на него страшную тоску.