-- Знаю и верю, князь Александр Данилович, -- с волнением проговорил Петр, которого тронули страдания Меншикова. -- Тебе вредно, князь, много говорить; не лучше ли отложить до другого раза?
-- Я сейчас окончу и задерживать ваше императорское величество не буду. Теперь мне все равно... дни мои сочтены. Государь, умру я, не оставь моей семьи, Машеньки не покинь, она -- твоя обрученная невеста и должна, по Божьему, быть твоей женою... Скажи, государь, женишься ты на ней? Богом прошу, скажи... Успокой умирающего старика! -- И Меншиков заплакал.
Император-отрок хмуро молчал.
-- Ты молчишь, государь, молчишь? Стало быть, ты отдумал жениться на моей дочери? Скажи, ваше величество.
-- О женитьбе, князь, я не думаю. Да и рано мне думать о том.
-- Но ведь ты, государь, обручился с моей дочерью и должен жениться на ней, а не на другой, -- дрожащим голосом, прерываемым слезами, проговорил князь Меншиков.
-- Я не говорю, что женюсь на другой, но просто-напросто о моей женитьбе еще рано говорить, -- сухо ответил государь.
Эти слова несколько успокоили Меншикова.
Петр недолго пробыл в Ораниенбауме и поспешил в Петергоф, где его ждали близкие его сердцу люди.
Крепкий организм и искусство врачей помогли князю Меншикову, и он стал быстро поправляться, к неудовольствию своих врагов, которые думали, что смерть избавит их от всесильного временщика.