-- Добрая, славная Маруся! Ты жалеешь своего отца, который не жалел тебя?
-- Да! А все же, князь, вы не сказали, кто мой отец?
-- Он... стоит перед тобою, -- чуть слышно промолвил Алексей Григорьевич.
-- Как? Что вы сказали? -- меняясь в лице, воскликнула Маруся. -- Вы, вы -- мой отец? Дорогой батюшка! -- захлебываясь слезами, воскликнула она и бросилась обнимать отца.
-- Дочка, милая, сердечная... Так ты простила меня?
Князь сам плакал слезами радости и целовал лицо, голову дочери; он хотел поцеловать ей руки, но Маруся быстро отняла их, проговорив:
-- О каком прощении, князь-батюшка, изволишь говорить? Никакой вины твоей предо мною нет, да и быть не может. Послушай, князь-батюшка, что я тебе скажу. С того дня, как солдаты увезли моего Левушку, я не жила на свете, я мучилась, ни днем ни ночью не находя покоя. А теперь, назвав меня своею дочерью, ты подарил меня большим счастьем, хоть и на время, а все же я забыла и страшное горе, и гнетущую тоску. Ведь я отца нашла!
Тут сердечная беседа между отцом и дочерью прервалась: в горницу вошел секунд-майор, а за ним его дворовый нес большой поднос, уставленный закусками и вином.
-- Прошу, князь-государь, во здравие испей винца и закуси, чем Бог послал, -- кланяясь, проговорил Петр Петрович.
-- Напрасно беспокоишь себя, господин майор.