-- И сам я, детки, не раз вашу мать покойную слезою вспоминаю. Не выдержала кроткая голубка, в дороге умерла. И оплакать мне ее как следует не дали. Вдали от нас похоронена. Пред нею виновен я... перед вами, детки, тоже... Особенно же я виновен, Маша, перед тобой.
-- Полно, батюшка, никакой твоей вины нет, ты сам страдаешь с нами, -- проговорила княжна, целуя руку отца.
-- По моим делам возмездие мне. А вы в чем виновны?
-- О нас, отец, не беспокойся: мы молоды, мы сильны, нам легче переносить опалу и несчастие, чем тебе в твои лета. Что касается меня, то я совсем забыл иное и здесь, в ссылке, начинаю жить новой жизнью, -- твердым голосом проговорил князь Александр.
-- Добрый ты сын, добрый. Ну, а ты что скажешь? На старика-отца не сердишься? -- полушутливо, полусерьезно обратился старик к младшей дочери Александре.
-- И не думаю! Да я, батюшка, и сердиться-то не умею, с вами мне везде хорошо. Мне бывает только больно и горько тогда, когда я вспомню матушку... Вспомню, как хоронили ее... как ты из досок сколотил ей гроб... как нес ее в могилу... как мы прощались с нею...
Так текло время у ссыльных Меншиковых. День они проводили в трудах, а вечер -- в чтении и разговоре.
Пристава и стража сперва обращались сурово с опальным вельможей, но мало-помалу их суровость сменилась чуть не дружбой.
Жители Березова уважали Меншикова и рады были, когда он летнею порою приходил к ним на берег реки Сосны и начинал беседовать с ними, рассказывать о великом царе-труженике Петре, своем державном друге, его славных делах и славных победах, о его любви к народу. При этом воспоминании слезы выступали у старого рассказчика, рука как бы невольно поднималась для крестного знамения.
Наконец церковь, на которую немало положил труда князь Меншиков, была сооружена и освящена. Какая неземная радость изобразилась на лице старика Александра Даниловича при взгляде на эту церковь, построенную им!