Я чувствовалъ, что вся кровь остановилась въ моихъ жилахъ. Я не могъ сказать слова, даже встать, сердце у меня замерло. Мнѣ такъ чудесно, такъ непостижимо, такъ неясно представилось событіе: я понять его хорошо не могъ, а тѣмъ не менѣе оно было, существовало.
-- Гдѣ же Маша? спросилъ я почти безсознательно.
-- Въ дѣвичьей, на столъ положили. Дѣдушка Симонъ домовище дѣлаетъ, маменька велѣла выгнать узъ усадьбы баушку-то Соломониду. Сегодня всю ночь печку-то топили, все полотенца теплыя клали на грудь-то -- страшно билась грудью-то-чу!
Боже мой! Тутъ объяснилась мнѣ странная возня въ печкѣ, будившая меня ночью. Могъ ли я думать, могъ ли воображать, что въ то время, когда я спалъ безсмысленно, та милая, еще дѣтски чистая грудь въ мукахъ испускала послѣднее дыханіе. Эта печка, вѣрная своему призванію, отогрѣвала эту грудь, уже холодѣвшую подъ безобразною рукою смерти! Истина предстала наконецъ во всей своей грозной дѣйствительности; сердце у меня замерло, я упалъ на подушки и рыданія задушили мое горло.
-----
И знаетъ ли милая тѣнь, когда ея дѣтскому другу привелось посѣтить тѣ мѣста, гдѣ цвѣло и отцвѣло наше дѣтство? О! тогда, когда уже и имъ былъ почти пройденъ земной путь, и когда близка уже та могила, которая такъ рано скрыла ея младенческія красы. Тяжело растворились передо мною рѣшетчатыя ворота палисада, которымъ огороженъ былъ нашъ дворъ; при этомъ одна половинка ихъ упала оттого, что петли перержавѣли. Я въѣхалъ на дворъ, который весь поросъ крапивой, репейникомъ и разными дикими травами. Я вошелъ по знакомой лѣстницѣ, которая и вся-то была немного выше человѣка, а между тѣмъ я живо помнилъ время, когда я едва могъ вбираться на эту лѣстницу, и когда она мнѣ казалась чуть не Араратомъ. О, печка! Тоска давно уже давила мое сердце, когда я бродилъ по знакомымъ комнатамъ; но сердце рѣшительно замерло, когда я подошелъ къ двери незабвенной комнаты! О, жизнь человѣческая! Не есть ли ты ничего болѣе, какъ постоянный рядъ жестокихъ утратъ и грустныхъ воспоминаній! Сколько дорогихъ существъ не стало съ тѣхъ поръ, какъ я оставилъ эту комнату почти ребёнкомъ. Вскорѣ послѣ смерти Маши отправилась на тотъ свѣтъ и ея бабушка, наша незабвенная подруга дѣтскихъ лѣтъ.
А потомъ мы выѣхали. Скоро не стало и той, чей всезнающій геній угадывалъ мысли, чувства, нужды каждаго изъ насъ. Комната была пуста, только стояла еще въ углу почернѣвшая дѣтская кроватка. Печка, печка! Синіе цвѣты ея также неподвижно стояли передо мною; но сама она почернѣла отъ пыли и паутинъ, постарѣла и какъ будто сама ждала смерти. Гдѣ тѣ дряхлыя, но неутомимыя руки, которыя блюли за твоей чистотой? Вышибенный кирпичъ такъ и оставался вышибеннымъ; но глина отъ пыли и времени почернѣла. Ни господина въ красномъ кафтанѣ, ни знаменитаго сундука не было. Передъ окномъ грустно разстилалось то же поле, по и оно очень измѣнилось. Кусты въ нѣкоторыхъ мѣстахъ были вырублены, за то въ другихъ мѣстахъ изъ маленькаго прутняка, который, я помню, былъ немного болѣе полевой травы, поднялся значительный березнякъ. Поле грустно и тихо смотрѣло на меня, а на мысли мои: узнало ли оно того, кто по цѣлымъ часамъ всматривался въ его тихія и зеленыя нивы, поле не отвѣчало. Тоска рвала мое сердце.Знакомою тропою пошелъ я къ приходской церкви. Все та же она, красивая, бѣлая церковь, съ большими красными куполами; всюду возлѣ нея кресты и могилы, а вокругъ знакомый деревянный палисадъ съ кирпичными столбами; но гдѣ дорогія могилы? Боже мой! самое расположеніе кладбища измѣнилось. Вотъ тутъ нѣкогда росли прекрасныя молодыя липы, а теперь ихъ нѣтъ; за то вотъ здѣсь, у могилы бригадира, гдѣ былъ только сѣрый камень и на немъ бѣлый мраморный крестъ, разросся рябинникъ. Съ ужасомъ я видѣлъ, что и самыя-то могилы, вѣроятно, стерлись объ колесо времени. Пришелъ священникъ, котораго я просилъ отслужить панихиду, совсѣмъ незнакомый, а за нимъ старый дьячокъ. Этотъ узналъ меня, но онъ былъ крайне дряхлъ и едва слышалъ, что ему говорятъ.
-- Гдѣ же могилы-то ихъ? спросилъ я священника.
Тотъ растопырилъ руки, въ первый разъ слыша объ именахъ покойницъ. Дьячокъ тоже ничего не могъ сказать, да онъ едвали помнилъ тѣхъ, кто схороненъ въ этихъ могилахъ, потому что совсѣмъ выжилъ изъ ума.
Отслужили панихиду. Одиноко звучала надгробная пѣснь подъ куполомъ равнодушнаго неба: идеже нѣсть болѣзнь, ни печаль, ни воздыханіе, но жизнь безконечная...