Маша прочла "Поля и Виргинію". Сначала ей было совѣстно, что я сравнивалъ ее съ такимъ прелестнымъ существомъ, какова Виргинія; но мнѣ не трудно было увѣрить ее, что она даже лучше несравненно. Затѣмъ попасть въ Поли мнѣ уже ничего не стоило. Маша тотчасъ признала, что если она не хуже Виргиніи, то я уже никакъ не ниже Поля, даже еще лучше, особенно, когда во всей формѣ, то-есть, въ гимназическомъ мундирѣ, съ золотыми петлицами. "А скоро вы будете офицеромъ?" спрашивала при этомъ Маша.
И вотъ пошли мечты и волшебные замки! Жить вмѣстѣ въ лѣсу намъ нисколько не казалось страннымъ. Волковъ здѣсь не было, о медвѣдяхъ и комину нѣтъ; къ тому же, я умѣлъ стрѣлять. Вотъ, только зимой, казалось намъ, будетъ немножко холодно; такъ мы построимъ прелестную шалашку, въ которой будетъ очагъ; Маша будетъ тутъ варить варенье -- прелесть да и только!
Лѣто было въ разгарѣ. Жары стояли невыносимые; день былъ особенно душенъ. Ночь наступила, но не принесла прохлады. Машѣ что-то нездоровилось; да она и часто прихварывала, жаловалась на какія-то боли въ груди; но прежде я не замѣчалъ ея болѣзней, а теперь, когда я пожаловалъ себя въ Поли, мнѣ стало крѣпко жаль дѣвушку и скучно безъ нея. Я легъ спать и долго не могъ заснуть. Въ комнатѣ было душно, а оконъ отворять не велятъ; зажмешь глаза, а въ глазахъ все рожи какія-то; откроешь -- темно, только печка стоитъ-стоитъ, да какъ будто поклонится; вотъ, задремлешь, спишь; вдругъ кто-то тебя давитъ, давитъ -- вскочишь, а никого нѣтъ. И такъ нѣсколько разъ. Наконецъ, я заснулъ, но безпокойнымъ сномъ. Во снѣ мнѣ слышалось, что кто-то страшно возился въ печкѣ. Не разъ я просыпался; слышу -- въ печкѣ, дѣйствительно, возятся, а въ комнатѣ никого нѣтъ. Страшно становилось! Я опять засыпалъ, но во снѣ опять слышалъ возшо въ печкѣ.
Утро уже сіяло полнымъ блескомъ, когда я открылъ глаза. Прохладная тѣнь была у меня подъ окномъ, а далѣе поле, рѣчка; прекрасные берега ея, возвышавшіеся холмами, были залиты солнечнымъ свѣтомъ; все дышало какимъ-то ликованіемъ, праздникомъ. Пронесется легкій вѣтерокъ, рожь проволнуется въ одну сторону, кустарники, и ивы и березы слегка закачаются. Луга пестрѣли цвѣтами. Только воронъ, сидѣвшій на березѣ, недалеко отъ нашего сада, совсѣмъ уже не гармонировалъ съ веселымъ пейзажемъ. Вотъ онъ каркнулъ.-- "О дуракъ", подумалъ я: "какъ глупо каркаетъ-то!" Воронъ еще каркнулъ, разъ, два и полетѣлъ къ селу. Я любовался мирною прелестью окрестностей и задремалъ, какъ вдругъ вошелъ совсѣмъ неожиданно всклокоченный Мишка съ сапогами.
-- Вставайте-съ.
-- Да, вѣдь еще рано.
-- Рано-съ, да, надо: вставайте поскорѣе, священники придутъ, Маша умерла.
Сначала я даже не понялъ смысла мальчишкиныхъ словъ. Я думалъ, онъ съ-ума сошелъ. Во всякомъ случаѣ, на меня произвели слова маленькаго слуги такое впечатлѣніе, какое производитъ на насъ обыкновенная, непонятная чепуха.
-- Что ты говоришь? спросилъ я.
-- Сегодня ночью сильно захворала Марья грудью. Она вѣдь часто хворала; но ночью-то очень ужь ее схватило. Послали за лекаркой, баушкой: Соломонидой -- она ей и дала большой стаканъ выпить известки. Та выпила и сегодня умерла утромъ.