-- А что шутите, Николай Михайлычъ, подхватила старушка, тоже улыбаясь:-- ей-богу, вѣдь не поручусь. Лизкину-то исторію знаешь, Варя?
-- Да, знаю.
-- То-то.
-- Что же это за исторія? спросилъ Николай Михайловичъ.
-- Да вѣдь вотъ недалеко взять! Пармена-то Александрыча знаете?
-- Нѣтъ, не знаю.
-- Ну, Глѣбово знаете?
-- Знаю.
-- Такъ вотъ Глѣбово принадлежитъ Виктору Иванычу Доровскому, а рядомъ, только черезъ дорогу, другое сельцо и всего-то дворовъ пять -- это Афросиньи Павловны Даниловой. У нея сынокъ, молоденькій да хорошенькій такой, служитъ у предводителя, Парменъ Александрычъ. А у глѣбовскаго управляющаго дочка, Лизаветой звали, за самой барыней ходила, вострая такая. И понравься ей Парменъ-то Александрычъ. Какъ только онъ пріѣдетъ изъ городу -- она къ Афросиньѣ Павловнѣ то за тѣмъ, то за другимъ, хлопъ да хлопъ черезъ улицу-то. Вотъ онъ разъ и пріѣхалъ на цѣлое лѣто, на побывку, значитъ; дѣвка не отстаетъ отъ него. Онъ въ поле -- и она въ поле; онъ въ лѣсъ -- и она за нимъ. Что ужь у нихъ было тамъ, не знаю, только матушка-то и запримѣть. А вѣдь она крутенька! "Ахъ ты, говоритъ, поскудникъ этакой, съ рабой таскаешься -- вонъ! въ городъ! на службу!" Дѣйствительно, Парменушка уѣхалъ и радъ-радъ былъ, а то ему скука страшная была со старой-то. Но дѣвка ума лишилась -- сама мнѣ разсказывала: "Свѣту, говоритъ, божьяго не вижу; тоска, ночь не сплю -- тошно, днемъ пуще того", похудѣла и побѣлѣла моя Лизавета.
-- А хороша она была? спросилъ Николай Михайловичъ.