-- На мельницу, отвѣтилъ сынъ, припомнивъ, что ему давно хотѣлось побывать на извѣстномъ Винтѣ.
И дѣйствительно, Николай Михайловичъ взялъ фуражку и отправился на мельницу.
"О, Варя, Варя! еслибъ ты знала, какъ я жертвую собой для тебя!"...
Вечеръ наступилъ, такой же тихій, чудный, какъ вчера. Николай Михайловичъ вспомнилъ темный лѣсъ, угрюмо стоявшій вдалекѣ, эту зелень, нависшую надъ нимъ и надъ нею -- надъ ними двоими только! "О, какая довѣрчивость! И за все это -- обманъ! Да, душа ея чиста, какъ снѣгъ нагорный... какъ ея шейка, на которой..."
О, божія коровка! малѣйшее изъ тысячи насѣкомыхъ! Ты опять виною, что Николай Михайловичъ только вспомнилъ о тебѣ, какъ бросился прямо въ Ждановку... Рука дрожала у Озерова, когда онъ брался за скобку дверей Ѳедосьи Васильевны. Поблѣднѣла и едва устояла на ногахъ Варя, когда услышала звуки дорогаго голоса.
V.
-- А Господь знаетъ, батюшка, Николай Михайлычъ, говорила Ѳедосья Васильевна своему гостю, сидя за чайнымъ столомъ, между тѣмъ, какъ Варя наливала чай:-- Господь знаетъ! Вотъ и сусѣдское дѣло, да не скажешь ничего хорошаго; годовъ тридцать живемъ бокъ-о-бокъ, а чашки чаю не видывала. Сугрюмъ такъ, что слова не молвитъ, а иной разъ скажемъ -- такъ хуже и того.
-- Отчего же?
-- Да такъ тово какъ-то, нелюдимъ.
-- И колдунъ въ добавокъ, улыбаясь, сказалъ гость.