-- Отчего?
-- Да такъ; невзлюбилъ, да и только; дунулъ чу на нее, съ тѣхъ поръ вянуть да чахнуть стала -- и умерла.
На дворѣ уже темнѣло. Гость сталъ прощаться.
"Эка старая!" думалъ на другой день Озеровъ: "не дала переговорить съ Варей. Право, досадно; а какая она милая! Вчера, кажется, она еще лучше была. Однако, странно: какъ-то сухо она приняла меня, холодно. Даже не улыбнулась. Да еще бы! Она сердится на меня. Я велъ себя съ нею какъ мальчишка. Ахъ, скверно! вскричалъ невольно Озеровъ, вскочивъ со стула: -- объяснюсь, извинюсь, и брошу эту исторію! Вотъ надѣлалъ!"
И дѣйствительно, вечеромъ нашъ провинившійся герой сидѣлъ уже у Фроловыхъ. Матушка опять-таки не отходила отъ него ни на минуту. Напрасно онъ старался прочитать на дѣтскомъ личикѣ Вари, что она думаетъ о немъ. По нѣжнымъ взорамъ ему казалось, что она его любитъ, а изъ холоднаго обыкновеннаго разговора видѣлъ совершенное равнодушіе. Исполненный самаго мучительнаго сомнѣнія, снова онъ воротился домой и долго не могъ уснуть. "Только бы мнѣ объясниться и больше ничего!" думалъ онъ. "Ужасно!"
И на слѣдующій день Озеровъ опять пилъ чай у Фроловыхъ, наслѣдующій -- опять. Кончилось тѣмъ, что старуха съ тайною радостію стала думать, что дорогой гостекъ, можетъ быть, будетъ и зятекъ. Поэтому стала оставлять иногда молодыхъ людей наединѣ.
-- Никакъ не могу повидать вашего мельника, сказалъ Николай Михайловичъ Ѳедосьѣ Васильевнѣ.-- Сколько разъ я ходилъ на мельницу, все какъ-то не встрѣчался.
-- Да его, батюшка, нескоро встрѣтишь. Живетъ какъ медвѣдь въ берлогѣ.
-- А какое красивое мѣсто этотъ омутъ!
-- Ну, какое красивое! сурово замѣтила Ѳедосья Васильевна.