-- Ну, ты сама посуди, Аифисушка, дѣло молодое, на чужой сторонѣ, на своей волькѣ, говорила на другой день Бычиха, сидя вдвоемъ съ Озеровой:-- а вонъ тутъ о войнѣ стали поговаривать.
-- Какъ о войнѣ? вскричала мать, поблѣднѣвъ. Старшій сынъ только былъ выпущенъ изъ корпуса, а тутъ война -- ужасъ!
-- Да турку, бишь, воевать пойдутъ или персіянина, я ужь не разберу. Попъ Григорій говорилъ мнѣ: манифеста чу ждутъ.
-- Господи Іисусе Христе, помилуй насъ! вскричала, крестясь, Озерова: -- неужели не минуетъ насъ чаша сія...
-- То-то миленькая, ты умница, разсуди сама, изъ-за чего же губить дитя молодое? А она -- дѣвушка кроткая, благонравная, хозяйка на рѣдкость -- дочка тебѣ будетъ самая преданная.
-- Да вѣдь, Лукерья Степановна, какъ онъ-то еще... сердце не лакей: ему не прикажешь.
-- Полно, мать! отвѣтила, махнувъ рукой, Бычиха.
-- А что же?
-- Съ ума чу сходитъ, души не слышитъ.
Анфиса Николаевна вздохнула глубоко и задумалась. Она замѣтила сама, что сынъ ея былъ очень внимателенъ къ хорошенькой сосѣдкѣ, и въ послѣднее время былъ дѣйствительно задумчивъ, угрюмъ и пропадалъ по цѣлымъ суткамъ. Но онъ такъ еще молодъ, еще не жилъ вольною жизнью юноши, семейныя обузы въ ранней молодости! Слезы навернулись на глазахъ матери.