Но близилась страшная минута. Бычиха, какъ черный воронъ, прокаркала о ней давно. Воина загоралась, и Николаю Михайловичу надо было отправляться въ полкъ. Со дня на день онъ ждалъ роковаго приказа, и наконецъ дождался. Цѣлую недѣлю не могъ онъ рѣшиться сказать Полѣ о разлукѣ, но сердце чутко у любви: Поля сама угадала истину.
Осень накинула свой багряный покровъ на природу. Не такъ уже ярко свѣтило солнце и сѣро было небо. Смолкли въ немъ веселые голоса пѣвчихъ птицъ и только изрѣдка слышались тамъ какіе-то вопли: селянинъ, убиравшій въ полѣ запоздалые снопы, подымалъ голову и, смотря на черную вереницу, двигающуюся по сѣрому небу, говорилъ печально: "журавли летятъ". Въ одинъ изъ такихъ дней, когда солнце свѣтило уныло и не грѣло, на той же самой горѣ, которую мы видѣли не разъ, сидѣла Поля въ обычномъ своемъ траурномъ одѣяніи. Опершись щекою на руку, она смотрѣла задумчиво вдаль. Лицо ея было блѣдно и какъ будто похудѣло; она смотрѣла вдаль, но, конечно, ничего не видала. Она не слыхала, какъ шумѣлъ вѣтеръ въ дремучемъ лѣсу, не чувствовала, какъ онъ рвалъ ея одежду и волосы. Какъ каменная сидѣла она подъ сучьями облетѣвшаго дерева; изрѣдка только тяжелый вздохъ подымалъ ея грудь. Вдругъ, при смолкнувшемъ вѣтрѣ, послышались шаги. Дѣвица вздрогнула.
-- Пошли мнѣ силы, Господи! проговорила она тихо.
Шаги стали слышнѣе. Вскорѣ Озеровъ показался на горѣ.
Онъ былъ утомленъ и тоже грустенъ. Приблизясь къ Полѣ, онъ сѣлъ возлѣ и обнялъ ее. Долго не могъ онъ сказать ни слова, наконецъ молвилъ:
-- Страшный день для насъ! Поля.
-- Для меня, а не для тебя, Николай Михайлычъ, отвѣтила та.
-- Поля, какъ тебѣ не стыдно? почему же?
-- Такъ. Ты не то, что я, и доля твоя не такая. Пойдешь ты въ свѣтъ, вступишь въ его радости: онѣ, какъ буйный вѣтеръ этого лѣса, разнесутъ твою кручину, а я останусь одна, одна съ моимъ чернымъ другомъ.
-- Поля, полно! съ какимъ другомъ?