Дѣти весело побѣжали съ тюрикомъ.
Наконецъ сборы кончились. Дѣти давно уже прыгали на дворѣ; большая толпа дѣвушекъ, дворовыхъ и крестьянскихъ, стояла съ корзинами; между ними было нѣсколько человѣкъ мужчинъ, въ томъ числѣ и Фока Данилычъ въ бѣломъ полотняномъ балахонѣ съ мигающими глазами. Это былъ сосѣдній помѣщикъ, у котораго была только одна собственная душа; поэтому онъ и услаждалъ ее вѣчными путешествіями къ чудотворнымъ иконамъ, монастырямъ и разнымъ замѣчательнымъ мѣстамъ. Богъ-знаетъ, гдѣ онъ не бывалъ. Вотъ и Бычиху всадили на особую телегу, гдѣ она въ своемъ тюрбанѣ, подъ огромнымъ парусиннымъ зонтикомъ, казалась болѣе какимъ-то зданіемъ, чѣмъ человѣкомъ; ужь и Андріянъ Никитичъ въ самомъ лѣтнемъ костюмѣ, т. е. въ пестрядиной рубашкѣ, въ туфляхъ на босыхъ ногахъ, и съ тряпкой на головѣ, которую онъ называлъ картузомъ, взялъ возжи въ руки и готовъ былъ тронуть лошадей, какъ вдругъ случилась исторія, произведшая всеобщую суматоху, и на нѣсколько минутъ задержавшая поѣздку. Когда все было готово, чтобы ѣхать, одна нянька рылась еще въ огромной корзинѣ, наполненной съѣстными припасами, укладывая и перекладывая ихъ тамъ въ десятый разъ. Нагнувшись надъ корзиною, задомъ къ зрителямъ, она уставляла бутылки, штофы, свертки съ телятиной, пирогами и т. п., не обращая вниманія на общій ропотъ. Между тѣмъ огромный дворной рыжій кобель, давно почуявшій сладость лѣснаго похода и наскучивъ ожиданіемъ, сталъ сперва играть съ дѣтьми, а потомъ, ни съ того ни съ сего, началъ давать но двору огромные круги, летая, какъ стрѣла, вокругъ народа. Разъ, желая промчаться между телегами и народомъ, онъ какъ-то попалъ въ толпу и со всего размаха своею мясистою тяжестію хлопнулся въ ноги нянькѣ. Старуха какъ стояла, нагнувшись надъ корзиною, такъ черезъ нее кувырькомъ и перелетѣла. Всеобщій хохотъ привѣтствовалъ несчастіе старой труженицы, а Быкова, которой особая страсть была бѣсить няньку, какъ туча, грохотала на телегѣ.
-- Нянька, нянька! эка безстыдница! Ха-ха-ха! Что ты, онучи, что ли, сушишь на солнышкѣ? При всемъ-то народѣ! Ха-ха-ха!
-- Ну, ужь вы сидите тамъ: васъ не спрашиваютъ, злобно отозвалась нянька, оправясь и роясь опять въ корзинѣ.-- Эй, ты, Ѳеклушка, косой дьяволъ! вдругъ она обратилась къ коротенькой дѣвчонкѣ съ толстѣйшими ногами, хлопнувъ ее по лбу: -- что ты брылы-то распустила? Бѣги къ Оринѣ, скажи, чтобы прислала бутылку сливокъ -- разбилъ дьяволъ.
-- Ахъ ты, толстомясая! кричала между тѣмъ Бычиха: -- ничего-то путемъ не сдѣлаешь. Ну, какъ это вздумала кувыркаться при такомъ народѣ, глянь-ко!
Нянька ничего не отвѣчала. Красная какъ ракъ, отъ жару и досады, она злобно сѣла у корзины и стала вытирать лицо полотенцомъ.
Наконецъ поѣздъ двинулся. Между колыхающеюся рожью шла деревенская непыльная дорога. По бокамъ ея зеленѣла невысокая сочная трава. Въ воздухѣ было ярко, весело, тепло, но не душно. Легкій лѣтній вѣтерокъ прошумѣлъ по верхушкамъ колосьевъ и спрятавшихся въ нихъ васильковъ, обвѣявъ прохладою лица путниковъ. Андреяша, растопыря руки, въ которыхъ были возжи, шелъ возлѣ телеги. Рыжій пёсъ, какъ сумасшедшій, бѣгалъ по полю, уткнувъ носъ въ землю и изрѣдка подбѣгая къ путешественникамъ; при чемъ, обыкновенно, начиналъ лаять и скакать передъ лошадиной мордой. Бычиха съ своимъ желтымъ зонтикомъ возвышалась надо всѣми. Егоръ гнусливымъ голосомъ затянулъ:
Ужь какъ было въ прошломъ, въ лѣтошномъ году,
Уродилось много ягодъ, ягодъ во бору.
Хоръ мужскихъ и женскихъ голосовъ подхватилъ пѣсню, и поле огласилось заунывной, но богатырской мелодіей чудной пѣсни: