Николай Михайловичъ съ тоскою въ душѣ пошелъ къ своему жилищу, и когда съ поля донесся къ нему вопль милаго голоса: не забудь, онъ оглянулся, но Поли ужь не было.
XI.
"И се бысть трусъ велій и солнце бысть мрачно яко вретище власяно, и луна бысть, яко кровь... слышишь, солнце потемнѣетъ, какъ власяница! И звѣзды небесныя падоша на землю... Господи! звѣзды посыплются, какъ смоквы незрѣлыя! И небо отлучися, какъ свитокъ свиваемо, и всяка гора и островъ отъ мѣстъ своихъ двигнушася. О ужасъ! Небо скроется, какъ свитокъ, горы и острова двинутся съ мѣстъ своихъ -- Господи помилуй!"
Такъ разсуждалъ, читая книгу и сидя за большимъ бѣлымъ столомъ, на которомъ горѣла сальная свѣчка, мельникъ Саватей Ѳедосѣевъ. Это былъ высокій, сѣдой старикъ, съ обстриженными въ скобку волосами, а на макушкѣ совсѣмъ выстриженными. Онъ былъ въ сѣрой нанковой поддёвкѣ, съ рукавами. Противъ него, по другую сторону стола, сидѣлъ крестьянинъ, еще молодой, даже безъ бороды. Черные волосы его были обстрижены просто по крестьянски. На бѣломъ, весьма неглупомъ, лицѣ его выражалось какое-то уныніе, скорбь даже въ улыбкѣ было что-то печальное. Изба или, скорѣе, горница, въ которой сидѣли собесѣдники, была бѣла. Въ переднемъ углу по обѣимъ сторонамъ на полкахъ стояли образа съ темными ликами, въ серебряныхъ и золотыхъ окладахъ, а иные и просто безъ окладовъ. Передъ ними горѣло нѣсколько лампадъ, отчего въ этомъ углу, гдѣ сидѣлъ старикъ, было очень свѣтло; но въ глубинѣ избы темно.
".И царіи земстіи и вельможи и богатіи ", продолжалъ чтецъ, глядя въ книгу:-- "w всякъ св о бодъ скрышася въ пещерахъ и каменіи горстемъ: и глаголаша горамъ и камснію: падите на мы и п о кройте мы."
-- Господи! неужто придется дожить до такого ужаса -- а какъ знать! Вѣдь не вѣете ни дня, ни часа, какъ сынъ человѣческій пріидетъ во славѣ своей судити живыхъ и мертвыхъ.
-- Впрочемъ, знаменія будутъ, возразилъ молодой собесѣдникъ.-- Глади и труси по мѣстамъ.
-- А коли ихъ нѣтъ? воскликнулъ мельникъ.
-- Скорбь велія, продолжалъ крестьянинъ:-- будетъ по всей землѣ, я же не бывало отъ начала міра.
-- Охъ, Боже! Будетъ тоска у всего человѣчества, говорилъ Саватей Ѳедосѣевъ:-- такая невыносимая тоска, какой не бывало отъ сотворенія міра!