Мнѣ никогда не приходилось видѣть Леонида въ такомъ возбужденномъ состояніи, и я не безъ удивленія слушалъ его безсвязныя, полныя горечи, рѣчи. На душѣ у меня было очень тяжело... такъ что, по приходѣ домой, я даже и ѣсть ничего не могъ, къ великому неудовольствію Христины Павловны, а сейчасъ же завалился на постель и заснулъ какъ убитый. И мерещился мнѣ во снѣ самый пестрый калейдоскопъ, въ которомъ фантазія чудно перемѣшивалась со всѣмъ пережитымъ и перечувствованнымъ за этотъ день. То стоялъ предо мною бѣлокурый мальчикъ съ длинными локонами и, указывая рукою куда-то вдаль, говорилъ: "пойдемъ!.. пойдемъ"!.. Я хотѣлъ его взять за руку, но вдругъ за плечами у него взвились бѣлыя крылья, и онъ предъ глазами моими тихо поплылъ по воздуху... Лимонадовъ весь красный выкрикивалъ: "вотъ онъ, вашъ народъ!" Потомъ жирная, улыбающаяся физіономія Лимонадова расплывалась предо мною все шире и шире и превращалась въ огромнаго паука, на которомъ было написано: Memento mori, а Натальица указывала на него и говорила: "вотъ это моя смерть".
Я проснулся, весь отуманенный этими безпорядочными грезами, съ тяжелой головой, съ тупой болью во всемъ тѣлѣ, и долго не могъ придти въ себя и сообразить, что теперь такое, день или ночь, и гдѣ я нахожусь. Наконецъ я нѣсколько опомнился и, шатаясь, всталъ съ постели. Въ комнатѣ было уже темно, только на противоположной стѣнѣ смутно алѣлъ догорающій отблескъ заката. Вокругъ все было тихо, только за стѣной слышалось однообразное тиканье часовъ да мѣрное шлепанье туфель Христины Павловны.
-- Всталъ?-- спросила она, заглядывая ко мнѣ въ комнату.-- Ну, иди, что-ли, чайку испей. Вѣтрогоны! День-деньской рыщутъ, рыщутъ и не поѣдятъ путемъ. Выспался, что-ли? Ишь глазища-то, индо опухли! Небось ѣсть хочешь?
-- Нѣтъ, не хочу, Христина Павловна. Леонидъ гдѣ?
-- Ну, вотъ, ужъ и Леонидъ понадобился! Другъ безъ дружки жить не могутъ. Ужъ извѣстно гдѣ -- въ Липки убѣжалъ. И что вы тамъ въ Липкахъ этихъ дѣлаете -- въ толкъ я не возьму! Небось все съ такими же лоботрясами слоны-слоняете? Нѣтъ чтобы дома сидѣть да дѣло дѣлать. Вотъ къ экзамену-то не приготовишься!
Я сдѣлалъ презрительную гримасу. Какіе тутъ экзамены,-- до нихъ ли! И я принялся разсказывать старушкѣ о Натальицѣ. Разсказъ мой произвелъ впечатлѣніе: старушка перестала ворчать и пригорюнилась.
-- Экая жалость! Экая жалость! Какая дѣвочка-то была... Я вѣдь ее еще вотъ какую знала; ейная мать-то портниха была, вотъ тутъ недалечко отъ насъ и жила, на Кривой улицѣ. Бойкая дѣвочка была, бѣдовая! А теперь, поди ты, помираетъ... Жалко, жалко!
Я наскоро проглотилъ стаканъ чаю и побѣжалъ въ Липки.
Тамъ всѣ уже были въ сборѣ, исключая Володи. И всѣ были задумчивы, сосредоточены; всѣхъ печалила участь Натальицы, которую многіе знали и любили. Не слышно было обычныхъ шумныхъ разговоровъ, остротъ, шутокъ, пѣсенъ. Только Леонидъ съ "Раулемъ Риго", уединившись это всѣхъ, расхаживали взадъ и впередъ по дорожкѣ и вели оживленный разговоръ. Повидимому Леонидъ старался въ чемъ-то разубѣдить Рауля, но тотъ очевидно не соглашался, судя по его энергическому потряхиванью головою и крѣпко сжатымъ губамъ. Изрѣдка до меня долетали отдѣльныя какія-то слова и фразы...
Женя Кохъ былъ тоже тутъ. Увидѣвъ меня, онъ весь вспыхнулъ и крѣпко-крѣпко пожалъ мнѣ руку. Я немедленно поспѣшилъ сообщить ему о предложеніи Леонида, и нужно было видѣть, какой восторгъ озарилъ лицо мальчика!