-- Опять!-- съ упрекомъ сказала дочь.
-- Ну, ну... не буду, моя маленькая ворчунья... Налей-ка мнѣ еще чаю.
Разговоръ перемѣнился. Заговорили о политикѣ, о всеобщемъ недовольствѣ и тревожномъ настроеніи, о грозныхъ вспышкахъ, какъ предвѣстникѣ близкаго землетрясенія, потрясавшихъ тамъ и сямъ смирную почву континента.
-- Я внимательно слѣжу за всѣмъ этимъ,-- говорилъ старикъ.-- Всѣ эти проявленія протеста -- признакъ хорошій. Они показываютъ жизнь, броженіе. Въ самомъ дѣлѣ, что такое жизнь безъ борьбы? Спячка! Медленное разложеніе за-живо! Нѣтъ, пора, пора встряхнуться! Я вѣрю въ зарю будущаго. Когда-нибудь должны осуществиться на землѣ всеобщая любовь, всеобщее братство. Не стоило бы жить на свѣтѣ, еслибы не было въ душѣ этой вѣры...
-- Да, это вотъ вамъ хорошо говорить здѣсь, сидя въ покойномъ креслѣ,-- возразилъ ему Леонидъ съ своей коробящей насмѣшкой.-- А вотъ еслибы шкуру свою понадобилось отдать за это самое братство, такъ небось и стопъ-машина!
Я былъ готовъ побить Леонида за эти слова. Старикъ вдругъ весь вздрогнулъ, выпрямился и глаза его засверкали.
-- Шкуру? Вы говорите, шкуру?-- закричалъ онъ, воспламеняясь.-- Да что вы говорите! Вы меня совсѣмъ не знаете! Да я не только самъ готовъ умереть за идею,-- я своихъ дѣтей... слышите?-- дѣтей своихъ вотъ этими самыми руками благословлю... и отпущу... и самъ пойду -- на костыляхъ, а пойду... и лягу...
И, приподнявшись со стула, съ сверкающими глазами, съ разметанными по плечамъ длинными волосами, Кохъ потрясалъ надъ столомъ своими распростертыми руками. Онъ былъ великолѣпенъ въ эту минуту, и мы всѣ имъ любовались. Женя, такъ тотъ просто дрожалъ отъ восторга и глазенки его горѣли. Даже Леонида проняло.
-- Экой вы славный старичина!-- воскликнулъ онъ искренно и протянулъ Антону Юліевичу руку.
Послѣ этого рукопожатія бесѣда приняла миролюбивый характеръ, но, увы, ненадолго!.. Зашла рѣчь о современной литературѣ, потомъ незамѣтнымъ образомъ перешли къ поэзіи, къ Гёте, Шиллеру, Гейне и заспорили. Леонидъ отрицалъ Шиллера и превозносилъ Гейне. Кохъ, напротивъ, горой стоялъ за Шиллера и отрицалъ Гейне. Леонидъ называлъ Шиллера нѣмецкой кислятиной, а его поэзію -- бредомъ чахоточнаго. Кохъ утверждалъ, что поэзія Гейне -- продуктъ больной печени, а ѣдкость его сатиры сравнивалъ съ ѣдкостью чеснока. По мнѣнію Леонида, Гейне оказалъ огромныя услуги человѣчеству, разрушивъ старую гниль и открывъ новые пути, въ то время какъ Шиллеръ только утопалъ въ безплодномъ романтизмѣ; а старикъ съ пѣною у рта доказывалъ, что, напротивъ, новые-то пути открылъ Шидлеръ: онъ звалъ впередъ, къ добру и свѣту, онъ создалъ идеалъ, онъ былъ проповѣдникъ гуманности и любви въ человѣчеству, между тѣмъ какъ Гейне только осмѣивалъ все и плевался. Что же касается романтизма, то и "вашъ Гейне" тоже страдалъ этимъ грѣшкомъ, въ доказательство чего Антонъ Юліевичъ привелъ извѣстное стихотвореніе Гейне, въ которомъ поэтъ намѣревается вырвать съ корнемъ дубъ, обмакнуть его въ кратеръ и написать на небѣ имя своей возлюбленной... Оба кричали, выходили изъ себя, особенно Антонъ Юліевичъ, и готовы были броситься другъ на друга.