-- Да вѣдь ты же самъ говорилъ, когда мы шли туда?
-- Вотъ глупости... Никогда не говорилъ...-- И, помолчавъ, прибавилъ.-- Удивительно, какъ въ этакой семьѣ такой идіотъ родился!
Возвратившись домой и улегшись спать, мы оба долго ворочались на своихъ постеляхъ. Наконецъ, уже къ утру я заснулъ и видѣлъ Эмми. Я старался ее поймать, а она улетала отъ меня и, смѣясь, говорила мнѣ: "Я ходить не могу,-- я только летать умѣю! Вотъ, попробуй, поймай!.." И я гнался за ней какъ сумасшедшій, но поймать все-таки не могъ.
Вечеръ, проведенный у Коховъ, произвелъ на меня глубокое впечатлѣніе. Много лѣтъ уже прошло съ тѣхъ поръ, а точно вчера это было. Маленькая комнатка... въ отворенныя окна вѣетъ вечернею прохладой... пахнетъ олеандрами и плачетъ флейта... А вокругъ большого, круглаго стола, освѣщеннаго висячею лампой, сидятъ они... Кудрявый старикъ съ блестящими глазами; двѣ дѣвушки, низко нагнувшіяся надъ работой; бѣлокурый мальчикъ; мраморная красавица съ бездонными очами; Леонидъ съ своимъ насмѣшливымъ лицомъ и узенькими глазками... Гдѣ они? Что съ ними теперь? Однихъ ужъ нѣтъ, и --
Тамъ подъ землей лежатъ они въ гробахъ,
Раскрывъ глаза, скрестивши руки... Бѣлы
Ихъ саваны и бѣлы лица ихъ...
Другіе... Но впрочемъ объ этомъ послѣ.
II.
Этотъ первый вечеръ былъ и не послѣдній. Мы стали частенько навѣщать заросшій дикимъ виноградомъ домикъ стараго музыканта и каждый разъ уходили оттуда еще болѣе очарованные семействомъ Коховъ. Сначала мы ходили туда вмѣстѣ, потомъ стали ходить и въ одиночку, наконецъ даже тайкомъ другъ отъ друга, и разъ я, къ величайшему своему удивленію, нечаянно открывъ столъ Леонида, увидѣлъ тамъ портретъ Алины, нарисованный тушью. "Ага!-- подумалъ я не безъ злорадства.-- Вотъ тебѣ и старыя нѣмецкія дѣвы!" Однако я промолчалъ объ этомъ, хотя, признаюсь, и чесался иногда языкъ, въ особенности, когда Леонидъ начиналъ надъ кѣмъ-нибудь изъ насъ подсмѣиваться. "Ладно, братъ, смѣйся!-- думалъ я.-- И за тобой водятся грѣшки!"