-- Нѣ...-- началъ Володя, но вдругъ словно захлебнулся, всхлипнулъ и вышелъ.
-- Вотъ тебѣ и Натальица!-- задумчиво произнесъ Леонидъ.
Мы нѣскоро напились чаю и отправились искать денегъ.
Цѣлое утро пробѣгали, наконецъ удалось собрать 30 руб. Потомъ ходили смотрѣть Натальицу. Она лежала въ той же комнаткѣ, только теперь тамъ было какъ-то просторнѣе и свѣтлѣе. Сторы были подняты и солнечный свѣтъ безпрепятственно наполнялъ всю комнату. Теперь ужъ онъ никому не мѣшалъ,-- Натальицѣ было все равно. Она лежала на кровати, глубоко утонувъ головою въ подушкахъ. Ея хорошенькое, но страшно похудѣвшее личико было серьезно; длинныя рѣсницы бросали тѣнь на щеки. Казалось, вотъ-вотъ она подниметъ ихъ, взглянетъ на васъ своимъ лихорадочно-безпокойнымъ взоромъ и спросить: "вѣдь я умру, господа? неужели я умру?" Становилось странно... Еще недавно говорила, глядѣла, пила... вотъ и ея синенькая кружечка на столѣ... и вдругъ все остановилось.. Точно машина... Шла, шла -- и вдругъ стопъ! Все кончено. И поправить уже нельзя... Какъ все это глупо и безсмысленно!.. И зачѣмъ?
Всѣ эти безсвязныя мысли толпились у меня въ головѣ, когда я смотрѣлъ въ безмолвное личико Натальицы. Я точно хотѣлъ понять, уяснить себѣ что-то, и никакъ не могъ. И отъ этого сердце мое болѣзненно сжималось и ныло, а къ горлу подступала тошнота. Мнѣ было противно смотрѣть на солнце, слышать человѣческіе голоса; все это вдругъ стало для меня чуждымъ и непріятнымъ...
Между тѣмъ народъ толпился около покойницы. Одни приходили, другіе уходили. Молча и съ растеряннымъ видомъ глядѣли въ лицо умершей, безъ всякой нужды оправляли на ней какую-нибудь складочку и также молча отходили прочь. Барыни натащили цвѣтовъ и усыпали всю постель; въ комнатѣ стало, наконецъ, душно... Только Володи не было здѣсь; онъ куда-то исчезъ и не появлялся больше, такъ что всѣ хлопоты насчетъ похоронъ взяла на себя хозяйка, та самая расторопная дама въ бѣлой кофтѣ, которая провела насъ когда-то въ комнату Натальицы.
Хоронили на другой день. Въ десятомъ часу утра небольшая процессія вышла изъ дома Назаровой и направилась по Кудряевой улицѣ на Монастырское кладбище. Маленькій гробикъ, обитый бѣлымъ глазетомъ и усыпанный цвѣтами, колыхался въ серединѣ. Его несли всю дорогу на рукахъ. Среди женщинъ слышались рыданія. Особенно надрывалась одна, высокая молоденькая блондинка съ длинной косой. Ее утѣшали, уговаривали, поили водой,-- ничто не помогало. Она, не переставая, рыдала, безсвязно повторяя: "Вотъ!.. Вотъ она наша жизнь!.. Работай... какъ кляча... выбивайся изъ силъ... и вотъ... Проклятая наша жизнь!"
Эти рыданія раздирали душу. Видно было, что дѣвушка не столько о Натальицѣ сокрушалась, сколько болѣла въ ней и рыдала ея собственная измученная душа. Послѣ я узналъ, что это была тоже сельская учительница, которой недавно отказали отъ мѣста "за неблагонадежность".
Мужчины были сосредоточенны и сдержанны. Только одинъ какъ-то болѣзненно морщился и трясъ головой, словно его кусала назойливая муха.
По дорогѣ процессія увеличилась. Когда проходили мимо семинаріи, нѣсколько человѣкъ семинаристовъ, узнавъ, кого хоронятъ, присоединились къ намъ. Потомъ появились какія-то, совершенно неизвѣстныя намъ, старушонки, которымъ, вѣроятно, нечего было дѣлать дома. Онѣ старались протискаться поближе къ гробу и ко всѣмъ приставали съ вопросомъ: