Разошлись мы также въ глубокомъ молчаніи.
Я возвращался домой одинъ. Леонидъ куда-то исчезъ. Впрочемъ, я до того былъ погруженъ въ задумчивость, что даже совершенно не замѣтилъ его исчезновенія. Мнѣ было рѣшительно все равно, идетъ ли кто-нибудь со мною или нѣтъ,-- да, пожалуй, послѣднее было лучше. Я все еще находился подъ тяжелымъ впечатлѣніемъ смерти и похоронъ Натальицы; въ ушахъ моихъ еще отдавались мрачные похоронные напѣвы и сухой стукъ земли о гробовую крышку; въ глазахъ стояло блѣдное личико съ странной неподвижностью въ чертахъ, а душу наполняли холодная тоска и какое-то недоумѣніе. Что-то такое меня томило, мнѣ нужно было разрѣшить какой-то вопросъ, но я никакъ не могъ понять, что это было и что собственно меня мучило... И такъ я брелъ по улицамъ, безучастный ко всему окружающему, толкая прохожихъ, не замѣчая ни солнца, ни деревьевъ, ни оживленной уличной суматохи, кипѣвшей вокругъ меня.
Вдругъ меня окликнули. Я поднялъ голову и увидѣлъ передъ собою Женю. Несмотря на свое удрученное состояніе, я все-таки замѣтилъ, что мальчикъ сильно возбужденъ и взволнованъ. Шляпа его съѣхала на затылокъ, глаза сверкали, щеки пылали.
-- Въ Болгаріи возстаніе...-- заговорилъ онъ прерывистымъ голосомъ.-- Въ Босніи турки разбиты... Черняевъ уѣхалъ въ Сербію, скоро войну объявятъ!
-- А-а!-- промычалъ я равнодушно.
Мальчикъ внимательно взглянулъ на меня.
-- Что это съ вами?-- спросилъ онъ сейчасъ же совершенно другимъ тономъ.-- Вы откуда?
-- Съ кладбища. Мы Натальицу хоронили.
Женя вдругъ притихъ, потомъ торопливо простился со мною и пошелъ въ другую сторону, а я побрелъ домой.
-- Что, схоронили?-- спросила меня Христина Павловна.