-- Хорошо, кабы на Волгу! А то знаешь, какія ныньче времена-то... За вами не углядишь! Пойдете какъ будто на Волгу, а потомъ, глядь! въ острогѣ очутитесь. Просто, не знаю, что я дѣлать! Вставай-ка, голубчикъ, поскорѣе, испей чайку, да сбѣгай, поищи его... Ахъ, головушка ты моя горькая!
Въ голосѣ старушки, несмотря на ея наружное спокойствіе, звучала тревога, и я поспѣшно сталъ одѣваться. Мало-по-малу эта тревога стала сообщаться и мнѣ,-- я почувствовалъ лихорадочное возбужденіе и сильный приливъ жизненной энергіи. Вчерашней моей меланхоліи какъ не бывало.
Напившись чаю и кое-какъ успокоивъ старушку, я отправился разыскивать Леонида. Зашелъ сначала къ Володѣ, но его не засталъ дома,-- онъ тоже не ночевалъ,-- затѣмъ по очереди обошелъ всѣхъ знакомыхъ Леонида и нигдѣ ничего не узналъ о немъ. Никто его не видалъ со вчерашняго дня; говорили только, что онъ ушелъ съ кладбища вмѣстѣ съ Раулемъ Риго и съ тѣхъ поръ его больше не встрѣчали. Получивъ всѣ эти свѣденія, я задумался. Идти къ Христинѣ Павловнѣ ни съ чѣмъ мнѣ не хотѣлось, соврать что-нибудь ей для успокоенія -- было совѣстно, и я совершенно не зналъ, что предпринять.
"Не знаютъ ли чего у Коховъ?-- подумалъ я.-- Кстати давно у нихъ не былъ. Пойду-ка, въ самомъ дѣлѣ, къ нимъ!"
Отправился и какъ разъ попалъ въ общество женщинъ. Ни Александрины, ни Жени, ни самого старика Коха не было дома. Сестры были всѣ въ садикѣ. Розалія на площадкѣ передъ балкончикомъ варила варенье, Алина за столикомъ чистила ягоды, а Эмми, по обыкновенію, сидѣла въ своемъ передвижномъ креслѣ въ густой тѣни плюща и читала какую-то книгу.
Очутившись такъ неожиданно въ женскомъ обществѣ, я сконфузился, растерялся и хотѣлъ-было бѣжать, но меня удержали, усадили за столикъ, наложили полную тарелку душистаго варенья и заставили чистить ягоды. Я ничего не имѣлъ противъ этого: варенье было очень вкусное, ягоды чистились легко, а хозяйки были такъ милы и любезны, что я совершенно оправился и почувствовалъ себя какъ рыба въ водѣ.
-- Отчего вы такъ давно не были?-- спросила Розалія, потряхивая надъ огнемъ тазикъ, покрытый розовою пѣной.
Я сослался на занятія и тутъ же, между прочимъ, принявъ мрачный видъ -- каюсь, немножко рисовался!-- разсказалъ о похоронахъ Натальицы. Сестры были растроганы и осыпали меня вопросами, а я, придравшись къ случаю, началъ распространяться о своемъ вчерашнемъ душевномъ настроеніи и высказывалъ самые мрачные взгляды на жизнь, хотя, въ сущности, въ эту минуту былъ очень доволенъ ею. Въ садикѣ было такъ славно: на клумбахъ пестрѣли цвѣты, распространяя опьяняющее благоуханіе, деревья сонно лепетали надъ головой, подъ крышей домика нѣжно чирикали ласточки, и все это жило, порхало, трепетало подъ яркими лучами солнца... О смерти не хотѣлось даже и думать.
-- А что, она была очень молода?-- раздался вдругъ изъ-подъ тѣни плюща жесткій, металлическій голосъ.
Я вздрогнулъ и оглянулся. Это спрашивала Эмми,-- раньше я никогда не слыхалъ ея голоса. Я понялъ, что она говоритъ о Натальицѣ.