Леонидъ всталъ и въ волненіи зашагалъ по комнатѣ. Потомъ остановился у окна и, нервно барабаня пальцами по стеклу, продолжалъ:
-- Впрочемъ, не онъ одинъ. Идутъ по этой дорожкѣ многіе, лѣзутъ на проломъ съ завязанными глазами и, конечно, расшибаютъ лбы. Хуже всего то, что во всей этой исторіи виноватымъ окажется опять-таки нашъ народъ. Сегодня наши Донъ-Кихоты копья за него ломаютъ, а потомъ на манеръ Лимонадова начнутъ выкрикивать, что народъ глупъ, тупъ, дикъ и т. д. Вотъ что скверно!
-- Такъ, значитъ, ты не вѣришь въ успѣхъ этого движенія?
-- Не вѣрю!-- жестко отвѣчалъ Леонидъ.
-- Почему же?
-- А потому-съ, что мы совсѣмъ не знаемъ и не понимаемъ народа, и народъ насъ тоже не понимаетъ...
-- Во что же ты вѣришь?
-- Въ науку!-- И Леонидъ снова забарабанилъ пальцами по стеклу.
Мы долго молчали. Самоваръ тихо шипѣлъ на столѣ; часы однообразно постукивали; архіереи пасмурно смотрѣли со стѣнъ.
-- Ну, а что Володя?-- спросилъ я.