-- А?-- отозвался Леонидъ, пробуждаясь отъ своей задумчивости и подходя къ столу.-- Съ Володей, братъ, тоже тутъ исторія, только въ другомъ родѣ. Тоже донкихотствуетъ на свой ладъ. Послѣ похоронъ Натальицы онъ запилъ и зд о рово запилъ. День и ночь въ Теремкѣ просиживалъ,-- знаешь, кабачокъ на пѣшемъ базарѣ? Ну, и встрѣтилъ онъ тамъ арфистку какую-то, Груню или Дуню, чортъ ее знаетъ, красоты, говорятъ, неописанной. Ну, разумѣется, немедленно влюбился: "надо, говоритъ, ее спасти, вытащить изъ грязи, поднять до себя"... Деньги собиралъ въ ея пользу; теперь, говорятъ, женился на ней. Что изъ этого выйдетъ, не знаю; думаю, что ничего! Оберетъ она его и броситъ, а онъ сопьется, вотъ и все!
-- Ну, однако, ты ужъ черезъ-чуръ мрачно смотришь на вещи. А можетъ быть они будутъ счастливы!
-- Ну, и дай Богъ!-- съ усмѣшкой сказалъ Леонидъ.-- Я ничего противъ этого не имѣю!
-- Ну, а Кохи?
Легкая краска вспыхнула на щекахъ Леонида и сейчасъ же погасла.
-- Кохи? Что же... живутъ по прежнему. Про Женю ты слышалъ?..
-- Да, Христина Павловна говорила. Ну, что онъ? Пишетъ?
-- Прежде довольно часто писалъ, но вотъ теперь что-то замолкъ. Все жаловался, что дѣла нѣтъ, по цѣлымъ недѣлямъ приходилось сидѣть гдѣ-то въ траншеяхъ; стрѣлять, говоритъ, не велятъ, патроновъ мало; грязь, дожди, скука... Наконецъ, удалось ему повидаться съ Черняевымъ,-- въ восторгѣ отъ него,-- попросилъ, чтобы его въ дѣло пустили. Командировали его вылазку какую-то сдѣлать, или рекогносцировку, чортъ ее знаетъ! ну, и тутъ его ранили въ ногу. Опять недоволенъ: двѣ недѣли пришлось въ госпиталѣ лежать. Здѣсь, между прочимъ, съ нимъ курьезъ вышелъ: вообрази, его за дѣвушку считали! Онъ и прежде писалъ, что товарищи черезъ-чуръ деликатно съ нимъ обходятся, ухаживаютъ, уступаютъ лучшую постель, отдаютъ лучшій кусокъ. Это, конечно, ему не нравилось, ужасно возмущался! И вотъ, наконецъ, все обнаруживается! Принесли его на перевязочный пунктъ, докторъ подходитъ съ извиненіями. "Позвольте васъ осмотрѣть".-- "Извольте".-- "Но, можетъ быть, это васъ стѣсняетъ... тогда я позову сестру милосердія"...-- "Зачѣмъ?" -- "Помилуйте, все-таки женщина... гораздо удобнѣе"... Нашъ герой, наконецъ, понялъ въ чемъ дѣло, вспылилъ, навѣрное расплакался отъ обиды, ну, и разъяснилось дѣло. Много смѣху, говоритъ, было потомъ среди товарищей.
-- Ну, а теперь выздоровѣлъ онъ?
-- Да, въ послѣднемъ письмѣ сообщалъ, что выписался, хотя навѣрное не совсѣмъ здоровый. Пишетъ: "слышу грохотъ пальбы,-- наши сражаются за Алексинацъ, а я лежу, прикованный къ постели, въ бинтахъ и комирессахъ, и всей душой рвусь въ бой"... Это онъ писалъ въ половинѣ августа, когда шла битва подъ Алексинцемъ; послѣ того онъ писалъ еще разъ, изъ Дьюниша, и съ тѣхъ поръ ни строчки.