Ламбро, которому такъ рѣдко приходилось бывать въ своей семьѣ, очень любилъ эти субботніе вечера и всячески старался ихъ продлить. Когда старый Іорданъ вдругъ раскисалъ и начиналъ клевать носомъ, Ламбро сейчасъ же заводилъ рѣчь о знаменитой защитѣ, и этого было довольно, чтобы старикъ немедленно воспрянулъ. Онъ требовалъ себѣ еще чашечку кофе, подсыпалъ въ трубку новую порцію табаку и, раза два-три крѣпко затянувшись, начиналъ:
-- И вотъ, Ламбро, вижу я однажды странный сонъ... Стою я будто на вершинѣ Дели-Кристо и смотрю на ту сторону бухты. Ну... и что же ты думаешь, Ламбро? Вижу вдругъ, какъ отъ старой башни поднялась цѣлая туча пчелъ и стала перелетать черезъ бухту прямо на Дели-Кристо. Такъ и жужжатъ, такъ и жужжать надъ головою, -- однѣ пролетятъ, другія сейчасъ же появляются на ихъ мѣсто, и такое множество, что даже небо отъ нихъ почернѣло, какъ сажа...
-- Это, Ламбро, было весной, а осенью, какъ сейчасъ помню, 17 сентября утромъ мы узнали, что на насъ идутъ англичане. И если бы, Ламбро, ты тогда былъ на свѣтѣ, ты бы увидѣлъ, что вся земля отъ того мѣста, гдѣ теперь докторова дача, и до вѣтряной мельницы на Севастопольской дорогѣ, была точно краснымъ сукномъ застлана, -- это были все англійскіе мундиры... А у насъ, Ламбро, было только двѣ мортирки и больше ничего, но, Ламбро...-- прибавлялъ старикъ торжественно, -- мы считали своимъ долгомъ отстаивать свою родную землю...
Онъ на минуту останавливался, чтобы раскурить потухшую трубочку, и затѣмъ снова продолжалъ:
-- Засѣли мы, Ламбро, на башнѣ и открыли изъ мортирокъ огонь. Непріятель отвѣчалъ намъ ружейной пальбой и вотъ, когда, Ламбро, я сейчасъ же вспомнилъ свой сонъ. Штуцерныя пули летали надъ нами, какъ пчелы, и не одна, проклятая, ужалила нашихъ храбрецовъ. Былъ раненъ въ руку Петро Михали, сильно задѣло покойнаго Папа Леонти, только я остался невредимъ и до послѣдней минуты не покидалъ орудій. Въ 4 часа пополудни мы должны были прекратить огонь, потому что у насъ вышли всѣ снаряды, и тогда этотъ подлецъ, Занто, сказалъ: "надо сдаваться, чтобы прекратить эту безполезную бойню"... Охъ, Ламбро, какъ было горько намъ слышать эти слова, и хоть много лѣтъ прошло съ тѣхъ поръ, а и сейчасъ во мнѣ вся душа дрожитъ, какъ вспомню... Мы съ Леонти не хотѣли сдаваться, какъ подлые трусы, и хотѣли лучше умереть на родной землѣ, но Занто выхватилъ бѣлый платокъ, привязалъ его къ ружью и поднялъ надъ башней... Тогда мы съ Леонти забили мортирки и сбросили ихъ въ море, а сами поглядѣли другъ на друга и, вѣришь мнѣ, Ламбро, заплакали, какъ маленькія дѣти... А Леонти былъ герой и имѣлъ за храбрость Георгіевскій крестъ...
-- Въ 5 часовъ вечера мы сдались, и насъ привели къ Раглану. Невзрачный такой былъ изъ себя, и одинъ рукавъ у него пустой висѣлъ на пуговицѣ. Онъ былъ не въ духѣ отъ оказаннаго его войскамъ сопротивленія и сердито крикнулъ на масъ:. "гдѣ войско"? И Леонти ему отвѣчалъ: "вотъ все войско, здѣсь на лицо, больше нѣтъ ни одного человѣка". Многіе изъ его свиты переглянулись и засмѣялись, а Рагланъ весь почернѣлъ отъ злости и крикнулъ, топнувъ ногой: "Какъ же вы осмѣлились, ничтожная горсть, противостоять 40-тысячной арміи союзниковъ"? Тогда Леонти выступилъ впередъ и съ достоинствомъ сказалъ (тутъ голосъ Іордана пріобрѣталъ особую торжественность, и дряхлый станъ его величественно выпрямлялся): "безусловной сдачей, ваше превосходительство, мы бы навлекли на себя вѣчный позоръ и даже презрѣніе непріятеля; теперь же совѣсть наша спокойна: мы исполнили свой долгъ"... И что же ты думаешь, Ламбро, -- принцъ Кабрицкій (такъ Іорданъ называлъ Калабрійскаго принца) потрепалъ Леонти по плечу и сказалъ: "браво, браво"!..
И долго еще тянется повѣствованіе стараго героя, и хотя Ламбро давно уже знаетъ наизусть всю эту исторію, но каждый разъ слушаетъ ее съ удовольствіемъ, наслаждаясь тѣмъ, что онъ у себя, дома, что здѣсь онъ не хамалъ, а хозяинъ, и что его усталую спину не гнететъ тяжкая ноша... А синяя ночь стелется надъ усталою землею, нѣжно нашептывая ей свои убаюкивающія сказки, и молчаливыя звѣзды жадно глядятъ съ высоты, смѣлѣе и громче звучитъ волшебная музыка горъ, горячѣе дышутъ цвѣты и травы, и только отдаленный ревъ осла въ горахъ нарушаетъ очарованіе ночи, какъ бы напоминая уснувшему человѣчеству, что снова настанетъ шумный день, что проснутся опять боль и страданіе.
Скоро внизу всѣмъ стало извѣстно, что хамалъ Ламбро Стафилати собирается купить себѣ лодку и копитъ для этого деньги. Новость дошла и до Кристо, и онъ снова появился на горѣ, какъ всегда съ иголочки одѣтый, какъ всегда самодовольный, но насвистывая уже не "Маргариту", а венгерскій чардашъ, который онъ слышалъ въ Севастололѣ, на бульварѣ. Обмѣнявшись съ Ламбро обычными привѣтствіями и пожелавъ ему "кали сперасъ" и "кали ора" (добраго вечера и добрый часъ), онъ усѣлся подъ миндальнымъ деревомъ и приступилъ къ дѣлу.
-- Я слышалъ, Ламбро, ты покупаешь лодку? -- спросилъ онъ.
-- А что же?-- сказалъ Ламбро.-- Если ты хочешь строить себѣ домъ, отчего же мнѣ не купить себѣ лодку?