-- Да не хотьца еще...-- отвѣчалъ Ефимъ.-- Посижу еще.
-- Я вотъ тутъ тебѣ одѣяло положилъ, завернись, когда ляжешь, а то къ утру захолодаетъ.
Ламбро громко зѣвнулъ, перевернулся на другой бокъ и задремалъ. Разбудили его какіе-то жалобные, протяжные звуки, точно отдаленные стоны, странно выдѣлявшіеся среди однообразнаго шума моря. Онъ повернулъ голову и посмотрѣлъ на Ефима. Ефимъ сидѣлъ все въ той же позѣ, на корточкахъ, и, слегка раскачиваясь всѣмъ тѣломъ, пѣлъ пѣсню. Лицо его выражало глубокую скорбь, а въ пѣснѣ звучала такая кромѣшная тоска, что у Ламбро сонъ сразу прошелъ, и ему стало холодно подъ теплымъ тулупомъ.
"А вѣрно, много горя видѣлъ этотъ бѣдный человѣкъ!" -- подумалъ онъ.
Ужъ ты матушка моя родима,
Пошто на горе меня родила,
Да безъ пути свое дитятко женила,
Со нуждой-злодѣйкой окрутила...
-- не пѣлъ, а рыдалъ Ефимъ, и его тонкій, всхлипывающій голосъ дрожалъ, какъ напряженная струна, и, казалось, тихая ночь съ жаднымъ вниманіемъ вслушивалась въ эти скорбные стоны, не понимая ихъ и удивляясь имъ. Недвижныя горы угрюмо молчали, и сѣдой Илья, нахлобучивъ свою серебристую митру, весь въ блескѣ и сіяніи, точно въ царственной порфирѣ, казалось, думалъ какую-то важную, одному ему понятную думу.
Ламбро долго слушалъ пѣсню Ефима и ворочался съ боку на бокъ подъ своимъ тулупомъ, охваченный тоскливымъ безпокойствомъ. -- "Не поетъ, -- плачетъ человѣкъ!" -- думалъ онъ.-- "Кто такъ поетъ, тому нехорошо жить"...-- Наконецъ, ему стало совсѣмъ нестерпимо, и онъ поднялъ голову.