-- Эхъ, милачокъ!-- заговорилъ онъ, наконецъ, съ особенною задушевностью. -- Милый ты человѣкъ мой, -- всякому своя сторона мила, вотъ что я тебѣ скажу. Хоть оно, можетъ и холодно, и голодно, а вотъ вѣдь нѣтъ милѣе своей стороны, что ты подѣлаешь! Такъ тебя туда и тянетъ... какъ комара на огонь: и горишь, а летишь -- вотъ вѣдь оказія какая!
-- У насъ развѣ плохо?
-- Зачѣмъ плохо, -- хорошо, слова нѣтъ, -- и горы эти, и море, и теплынь ишь какая стоитъ, хорошо! А какъ воспомянешь это свое-то, прирожденное, Рассею-то... луга, напримѣръ... или боры сосновые... деревню свою... такъ оно тебя супроть сердца и вдаритъ... И что такое это, братецъ ты мой, какая этому причина, вотъ ты что мнѣ скажи?
-- А правда, -- сказалъ Ламбро, подумавъ. -- Я бы тоже заскучалъ безъ моря. Привычка, вотъ отчего, я думаю. Гдѣ человѣкъ привыкъ, тамъ ему и хорошо.
-- Да вѣдь я, милый человѣкъ, ужъ сколь по свѣту хожу, -- лѣтъ пять, а, можетъ, больше, а вотъ нѣтъ къ этому привычки, да и на! Чего я не видалъ, какихъ мѣстовъ, какихъ городовъ, -- въ Питерѣ былъ, въ Москвѣ, въ Адестѣ, теперича вотъ здѣсь живу съ лѣта, а что ты думаешь, своя сторона не идетъ изъ ума, хоть ты что! Хоть бы глазомъ, думаешь, поглядѣть, какъ оно тамъ... сейчасъ бы, кажись, легше стало!
-- Зачѣмъ же ушелъ оттуда?
-- Зачѣмъ?-- протяжно переспросилъ Ефимъ и болѣзненно поморщился, точно внутри у него заныла какая-то давнишняя боль.-- Выгнали меня, милачокъ, вотъ зачѣмъ... отъ постылой жены ушелъ я... отъ грѣха...
Они помолчали, и нѣсколько минутъ чуткая ночь ничего не слышала, кромѣ могучихъ вздоховъ моря и веселаго шипѣнія огня, похожаго на чей-то тихій смѣхъ.
-- Да... -- вымолвилъ Ламбро задумчиво, вспомнивъ свои собственные нелады съ Графой послѣднее время.-- Нехорошо это, когда въ семействѣ мужъ думаетъ одно, а жена -- другое. Безпорядокъ отъ этого.
-- Нѣтъ, главная вещь, сердце во мнѣ смиренное и тишину я люблю, а между прочимъ, она мнѣ весь домъ опоганила!-- продолжалъ Ефимъ съ волненіемъ.-- Да вѣдь какъ опоганила-то, братъ ты мой, лучше некуда, -- до такого грѣха довела, -- чуть было я ее не ухлопалъ.. Вишь ты дѣло-то какое!.. Потому что былъ я, стало быть, у своей матери одинъ сынъ, всю жизнь она въ меня положила, и долженъ былъ я ее слушаться, аль нѣтъ? Говоритъ она мнѣ: "Ну, сынокъ, дѣло мое къ смерти близко, -- какъ ты одинъ безъ хозяйки будешь, -- женись, да женись на Лизуткѣ"... А Лизутка нашего сосѣда пріемышъ была, -- все, бывало, мимо нашей избы бѣгаетъ, да зубы скалитъ -- ядреные такіе зубы, да вострые, чисто гвозди... Ну, одначе, я матушкѣ говорю: "что жъ, говорю, твоя воля, а мнѣ все равно, -- Лизутка, такъ Лизутка"... Младъ еще былъ и ничего этого насчетъ бабъ, то-есть, совсѣмъ не понималъ, -- думалъ, что жениться, это все равно, что овцу купить. А Лизутка ужъ узнала, что я свататься хочу, -- встрѣлась однова на улицѣ, да какъ загрохочетъ во всю пасть... "женихъ", говоритъ. И опять я ничего не понялъ, пошелъ, какъ опоенный меринъ, только носомъ посвистываю.