-- Сколько же лѣтъ тебѣ тогда было?-- спросилъ Ламбро.
-- Да еще и 18 не было, а ей-то ужъ и всѣ 20. На это матушка-то и польстилась: здоровая, говоритъ, работать хорошо будетъ. Ну, повѣнчали насъ... а она съ брюхомъ оказалась. Черезъ полгода-время у насъ сынокъ родился, -- откуда, чей, ничего неизвѣстно. Вотъ вѣдь какая потаенная была, -- ужъ на что наши старухи насчетъ этого доки, а вѣдь вотъ проглядѣли...
-- Ну, я ничего, молчу-помалкиваю, только вижу, старушка моя сохнетъ -- вянетъ, какъ травинка въ полѣ, а потомъ и помирать стала. Передъ смертью позвала меня:-- "прости, говоритъ, сынокъ, жизнь я твою загубила", -- да какъ заплачетъ, -- такъ со слезами и померла. Схоронили мы ее, и пошло у насъ, братецъ ты мой, все м и кось -- накось! Я въ избу, она изъ избы; я ушелъ, -- у ней плясъ, пѣсни, нетолченая труба. Пить начала. Пріѣду съ поля домой, -- лежитъ она, пьяная, развратная, изба не прибрана, скотина не кормлена, ребятенки ревутъ, -- что тутъ дѣлать? Вижу, въ бабѣ бѣсы играютъ, а изнять ничѣмъ не могу. Стали мнѣ старики замѣчать:-- "Окороти свою бабу; Ефимъ, -- весь молоднякъ она у насъ въ селѣ перегадитъ".-- Не могу, ничего не знаю.... Одичалъ совсѣмъ, хожу по лѣсу, да все сучья гляжу, какой покрѣпче, чтобы петлю выдержалъ. Скушно мнѣ стало...
Онъ откашлялся, точно его что-то душило, вытеръ рукавомъ свои дрожащія губы и продолжалъ:
-- Закубрилъ я... Сроду вина не пилъ, а тутъ пошелъ въ кабакъ и нарѣзался, какъ с. сынъ. Прихожу домой въ полночь, -- она спала. Не знаю ужъ, какъ это у меня въ рукахъ колъ оказался, кубыть сатана подсунулъ; сволокъ я ее съ постели и зачалъ охаживать. Вырвалась она отъ меня, да въ одной рубахѣ въ окно, да къ сосѣдямъ, -- сбѣжался народъ, мнѣ же насыпали по первое число, связали веревками и въ амбаръ заперли. Вскинулся я на утрее, -- Боже мой, рыла на мнѣ не видать, какъ чугунъ слилось, рубаха порвана, ни въ чемъ могуты нѣту... О, Господи!
-- Зачѣмъ билъ, -- не надо было бить, -- сказалъ Ламбро.-- Поговорилъ бы съ ней лучше.
-- А ты думаешь, не говорено было? -- съ горечью промолвилъ Ефимъ.-- Говорено, милый человѣкъ, -- пробовалъ и словами ее улещать, и всякими разговорами... Грохочетъ, да и все, скалитъ зубы, ровно волчиха, да еще что, бывало, скажетъ: -- "Ладно, говоритъ, чего ты мнѣ Богомъ-то все тычешь; -- когда помирать стану, тогда и за попомъ пошлю, а теперича душу свою натѣшу, гулять хочу! Небось, вы Бога-то не поминали, когда за мной, за махонькой, по улицамъ съ кирпичами гонялись, да собачьимъ выпороткомъ дразнили, а теперича Богъ -- Богъ?.. Нѣтъ, ужъ! Вы надо мной тѣшились, а теперь и моя череда пришла! Я все ваше село переворочу и выпорочу, -- будете Лизутку собачьяго выпоротка помнить"...-- Вотъ вѣдь какія слова-то говорила, что ты съ ней подѣлаешь... Вижу я, идетъ наше дѣло на чортовъ клинъ, и совсѣмъ я обомлѣлъ, братецъ ты мой. Подкараулилъ ее, стало быть, когда она съ любовникомъ на сѣновалѣ спала, да и влетѣло мнѣ въ башку избу поджечь. И соломы ужъ въ сѣнцы натаскалъ, и дверку полѣномъ приперъ, чтобы не выскочили, -- только бы зажечь, да, должно, въ эту пору кто-нибудь за меня, грѣшнаго, Богу молился... Чиркнулъ спичкой-то, да вдругъ какъ вспомню про ребятъ, -- батюшки мои, да вѣдь и они въ избѣ заперты... Такъ повѣришь ли, другъ, тую-жъ минуту у меня и руки, и ноги словно отвалились, и чую я, ажно, волосья на головѣ дыбомъ стали... Приползъ я въ избу-то, а они, сердечные, спятъ и не чуютъ ничего; глянулъ я на нихъ... обожмалъ эдакъ руками, да и заплакалъ... Ну... а потомъ въ скорости выправилъ себѣ билетъ и ушелъ куда глаза глядятъ. Такъ вотъ и шляюсь...
-- Мнѣ пуще всего дѣвчоночку жалко...-- послѣ нѣкотораго молчанія снова заговорилъ Ефимъ хриплымъ шопотомъ.-- Дѣвчоночка-то моя... Стешей звать... Теперича, небось, ужъ большая, восемь годковъ ей... Ужъ такъ-то я объ ней тоскую, такъ тоскую -- и сказать нельзя! Сколько разовъ изъ-за ней собирался домой оборотиться, -- думаю, хоть глазкомъ поглядѣть, какая она стала, -- нѣтъ, духу не хватило. Можетъ, ужъ и померла, -- кому приглядѣть-то? Ну, а теперича вотъ окончательно порѣшилъ: зароблю ежели деньжонокъ, -- пойду въ деревню, возьму свою Стешку, да и уйдемъ съ ней. Вотъ дѣло-то какое..
-- Хорошее дѣло!-- съ чувствомъ вымолвилъ Ламбро.-- Дай Богъ тебѣ удачи.
Они замолчали. Костеръ потухалъ, и яркій мѣсяцъ теперь одинъ владычествовалъ надъ землей и моремъ, окруженный, точно свитой, цѣлой стаей прозрачныхъ, серебристыхъ барашковъ. Изъ-за Ильи протянулась темная тучка и, причудливо извиваясь, медленно подползала къ мѣсяцу. Но Илья не хотѣлъ съ нею разставаться, и она въ безсиліи упала на его зубчатую вершину, поблѣднѣла и застыла. А взволнованное море все еще не могло угомониться, и волна за волной, вздымая бѣлыя гривы, грознымъ полчищемъ набѣгали на прибрежные камни и съ злобнымъ рокотомъ умирали у ихъ подножія.