-- Нѣтъ, пап у, это я опять зацѣпилъ его багромъ!-- снова вмѣшался тотъ же рыбакъ.
-- А чортъ тебя возьми съ твоимъ дурацкимъ багромъ!-- окончательно разсердился старикъ.-- Ну, зацѣпилъ и зацѣпилъ, и нечего выскакивать, какъ обезьяна изъ шарманки!.. А если бы я не стоялъ здѣсь передъ вами на колѣняхъ и не билъ себя въ грудь кулаками, и не рвалъ на себѣ волосы, чтобы хоть одинъ изъ васъ поѣхалъ со мной, -- гдѣ бы ты былъ тогда съ своимъ глупымъ багромъ?..
Между ними началась перебранка, а Ламбро сидѣлъ на пескѣ и думалъ о своемъ погибшемъ товарищѣ съ смиреннымъ сердцемъ, которое навѣки успокоилось въ холодныхъ волнахъ бурнаго моря. "Прощай, Акъ-адамъ"!-- шепталъ онъ, вспоминая послѣднее привѣтствіе маленькой татарки, и тихія слезы катились у него по лицу.
Къ вечеру онъ уже лежалъ въ жару и бреду; ноги и руки у него распухли, грудь заломило, дышать было нечѣмъ. Онъ хрипѣлъ и задыхался, лѣзъ на стѣну и безсвязно выкрикивалъ что-то о Графѣ, о "Мечтѣ", о дѣтяхъ, о какомъ-то бѣломъ человѣкѣ, который сидѣлъ высоко на горѣ и звонилъ въ колокола. И чудилось ему, что онъ изо всѣхъ силъ старается влѣзть на эту гору, но никакъ не можетъ добраться до вершины; дыханіе спирается у него въ груди; въ сердцѣ остановилась какая-то острая, какъ иголка, боль; къ рукамъ и ногамъ привязаны тяжелые камни, которые мѣшаютъ ему идти. А бѣлый человѣкъ смѣется и все звонитъ, звонитъ...
Наступилъ уже цвѣтущій апрѣль, когда Ламбро вернулся подъ крышу птичьяго домика на горѣ. У него было тяжелое воспаленіе легкихъ, и какъ только онъ понемногу сталъ поправляться, изъ Туака его отправили домой. Увидѣвъ мужа, Графа ахнула и залилась слезами: передъ нею стоялъ не Ламбро, а какой-то совсѣмъ другой человѣкъ -- худой, какъ мертвецъ, съ землистымъ лицомъ и глубоко запавшими тусклыми глазами.-- "Ламбро, Ламбро, что съ тобою сдѣлалось?" -- закричала она.
-- Ну, не плачь, Графа...-- сказалъ Ламбро тихо.-- Слава Богу, живъ остался... поправлюсь скоро, -- заживемъ опять. Теперь ничего, -- вотъ только одышка, да ноги все еще пухнутъ... А то ничего, слава Богу. А Ефимко пропалъ бѣдный...
Онъ хрипло закашлялся и долго кашлялъ, держась за грудь и отплевывая бурую мокроту...
Мало-по-малу онъ началъ поправляться и выходилъ грѣться на солнышкѣ. Послѣ бурныхъ и холодныхъ мартовскихъ дней запоздалая весна роскошно расцвѣла и усыпала окрестности цвѣтами. Въ саду у Мавропуло цвѣли персики и абрикосы, и по вечерамъ оттуда несся сладкій запахъ, точно гдѣ то курилась невидимая кадильница. По горѣ разсыпались красные маки, и камни, казалось, ожили и заалѣлись горячимъ румянцемъ. Зацвѣло и отцвѣло миндальное деревцо около птичьяго домика, и Спиро, собирая блѣдные ледестки, густо устилавшіе землю, кричалъ отцу: "тату, тату, снѣгъ идетъ!" А Ламбро, согнувшись, сидѣлъ у порога и, подставляя подъ горячее солнце свою больную спину, вспоминалъ о другомъ снѣгѣ, въ которомъ онъ чуть было не потерялъ жизнь.
-- Да, снѣгъ, Спирко, снѣгъ, -- говорилъ онъ, кашляя. -- Слава Богу, мы съ тобою дожили до такого снѣга... а вотъ Ефима то ужъ нѣтъ. Гдѣ теперь онъ, бѣдный? Загубило его море, -- и тѣла не нашли...
Мысль о Ефимѣ не покидала его никогда, и онъ постоянно вспоминалъ его кроткій взглядъ, его тихую улыбку, бѣлую бородку, заунывныя пѣсни и свои долгіе, задушевные съ нимъ разговоры.