-- Вотъ что, Графа...-- заговорилъ, наконецъ, Ламбро.-- Сегодня я назвалъ Кристо подлецомъ и плюнулъ ему въ лицо. Онъ воръ и обманщикъ; онъ укралъ у меня мои деньги и обманулъ Ефима... Но это еще ничего, и деньги пустяки, а вотъ что онъ о тебѣ говорятъ, Графа, -- этого я переносить не могу. И за его подлыя слова я плюнулъ ему въ глаза; я бы убилъ его, да онъ больше не стоитъ. Скажи мнѣ Графа, хорошо я это сдѣлалъ? Или, можетъ быть, это не такъ; можетъ быть, не я Кристо, а Кристо мнѣ долженъ былъ плюнуть въ лицо?..
Вмѣсто отвѣта Графа закрылась руками и зарыдала. Изъ словъ Ламбро она уже поняла, что онъ еще не знаетъ самой настоящей правды, и ледъ въ груди ея растаялъ, и безумный страхъ смѣнился тоскою и жалостью къ себѣ, къ Ламбро... и къ Кристо. Сумасшедшая страсть такъ извратила въ ней всѣ понятія и чувства, что Кристо-обманщика, Кристо-вора ей было даже гораздо болѣе жаль, чѣмъ обманутаго и обокраденнаго Ламбро, и мысль о томъ, что онъ теперь страдаетъ изъ-за нея, что ради нея онъ перенесъ ужасное униженіе, -- эта мысль надрывала ее и заставляла стонать и плакать.
Но Ламбро принялъ ея слезы за слезы обиды, и ему стало стыдно за свои подозрѣнія. Онъ подошелъ къ ней, взялъ ее за плечи и посадилъ рядомъ съ собою.
-- Я, -- слѣпой дуракъ, Графа, и ты не думай больше о томъ, что я тебѣ сказалъ!-- началъ онъ въ смущеніи.-- Отъ болѣзни я совсѣмъ одурѣлъ; теперь каждый мальчишка можетъ подшутить надо мною. Что сказалъ Кристо? Ничего онъ не сказалъ, -- такъ, пустыя и подлыя слова, чтобы меня раздразнить. Онъ и раньше болталъ про тебя; ему всегда было завидно, что у меня такая хорошенькая жена, но я тогда былъ здоровъ и пропускалъ всѣ его шутки изъ одного уха въ другое. Но сегодня не могъ.. Проснулся сейчасъ, -- въ домѣ такъ пусто, и дѣти бѣдныя спятъ какъ попало, не раздѣтыя, и подумалъ я, что будетъ съ ними, когда я умру?... Въ голову мнѣ ударило, Графа и я побѣжалъ къ Мавропуло... Обошелъ два раза домъ и садъ, зову, слушаю, -- все молчитъ, и только небо дрожитъ отъ молніи, точно смѣется надо мною... Пришелъ опять сюда, не знаю, что дѣлать, сердце совсѣмъ пустое, за горло что-то душитъ... Охъ, Графа, страшно быть человѣку одному! Ну, а теперь вотъ все прошло, ты здѣсь, а я сижу и думаю, какой я старый оселъ, какой дуракъ... Не бросай меня, Графа, одного, не уходи, пока я не умру, -- а я таки думаю, что скоро умру, и тогда ты можешь себѣ идти, куда хочешь...
И такъ они сидѣли, дрожа и прижимаясь другъ къ другу, какъ жалкіе воробьи, застигнутые бурей, а наверху гремѣла гроза, и буйный ливень шумѣлъ по черепицамъ крыши. И Ламбро вдругъ почему-то вспомнилась полосатая улитка, безпечно растоптанная ногою маленькаго Спирки въ то время, какъ она нѣжилась и грѣлась на весеннемъ солнцѣ.
Нѣсколько дней послѣ того въ домикѣ на горѣ была странная тишина, которую не оживляла даже веселая возня и пискъ дѣтей. Что то ушло изъ дома и не возвращалось. На душѣ была тяжесть; въ сердцѣ пустота; говорить какъ будто стало не очень. Разговора о происшедшемъ ни Ламбро, ни Графа не поднимали, и оба больше молчали, изрѣдка только перекидываясь незначительными фразами. Графа съ утра до вечера, если не уходила на стирку, металась по дому, какъ безумная, стараясь этой бѣготней заглушить свою тоску, а какъ только спускались сумерки, и на сѣверо-западѣ загорались семь лампадъ большой медвѣдицы, она затихала и садилась на своемъ любимомъ мѣстѣ у порога, съ котораго хорошо былъ видѣнъ мрачный силуэтъ разрушенной башни. Послѣ той памятной бурной ночи она не разъ уже бѣгала туда, но тамъ никто ее не ждалъ, и Графа возвращалась еще болѣе потерянная и молчаливая.
Какъ только Ламбро стало опять немного легче, онъ спустился внизъ и вернулся домой веселый и разговорчивый попрежнему.
-- Ну, Графа, все хорошо!-- сказалъ онъ женѣ.-- Деньги наши не пропадутъ. Я говорилъ внизу съ товарищами, и всѣ говорятъ, что Кристо долженъ отдать деньги. Аргириди обѣщалъ самъ съ нимъ поговорить, и если онъ будетъ врать и изворачиваться, старики заставятъ его уплатить. Тогда мы опять поправимся и даже лодку можемъ купить. Ну, чтожъ ты молчишь, Графа? Развѣ не рада?
У Графы задрожали губы и глаза налились слезами.
-- Ахъ, надоѣло уже мнѣ все это! глухо выполнила она и ушла, оставивъ Ламбро въ недоумѣніи и безпокойствѣ. "А чтоже, вѣдь и правда, ей надоѣла такая жизнь"!-- подумалъ онъ.-- "Я не замѣчаю, потому что у меня кожа толстая, какъ у быка, а ей, бѣдной, тяжело... Ну, слава Богу, теперь я опять начну работать, и Графа отдохнетъ. Аргириди говоритъ, шоссе новое будутъ проводить, -- пойду хоть камень бить. Оно и не тяжело: сиди себѣ, да колоти молоткомъ, а солнце тебѣ прямо въ сиину смотритъ, -- тепло! Можетъ, и болѣзнь вся п о томъ выйдетъ"...