-- Вотъ, опять углей не на что было купить для жаровни, и весь день должна была лазить по горѣ и собирать хворость!-- брюзжала она, нисколько не напоминая въ эту минуту мадонну.
-- Всѣ ноги исцарапала себѣ объ колючки, -- башмаковъ до сихъ поръ нѣтъ! Кто нибудь придетъ, стыдно показаться... Когда же, наконецъ, у меня будутъ башмаки, Ламбро? Ты думаешь объ этомъ когда нибудь или нѣтъ? или тебѣ все равно, пусть хоть всѣ смѣются надъ нами? Ну нѣтъ, я этого не хочу! мнѣ надоѣло! Что это за жизнь? И долго ли мы еще будемъ такъ жить? Слышишь ты, Ламбро, или нѣтъ? Не хочу, не хочу больше такъ жить...
Ламбро отвѣчалъ не сразу и, выждавъ, когда жена хорошенько выкричится и устанетъ, -- раньше все равно она не дала бы ему говорить, -- онъ подсаживался къ ней и начиналъ ее утѣшать:
-- Э, Графа, ты, значитъ, совсѣмъ не знаешь меня, если такъ говоришь! Развѣ я хочу, чтобы ты ходила босикомъ и собирала колючки? И развѣ я не думаю постоянно о томъ, чтобы у тебя были и башмаки, и угли, и все, что тебѣ надо? Глупая Графа, я думаю объ этомъ и день, и ночь, и для того работаю съ утра до вечера, и все у насъ будетъ, вотъ увидишь, подожди только немножко!
-- Немножко!-- передразнивала его Графа.-- Я жду вотъ уже четыре года, -- это по твоему называется "немножко"? И сколько еще я буду ждать, скажи мнѣ, Ламбро, если ты это знаешь?
-- Постой, Графа, большія дѣла не дѣлаются сразу, а я задумалъ большое дѣло. Слушай, что я тебѣ скажу: будемъ копить деньги и купимъ себѣ хорошую лодку, а когда у насъ будетъ хорошая лодка, деньги такъ и посыплются въ наши корманы! Съ лодкой я буду имѣть уже не одинъ пай, а два, а если еще заведу свои собственныя снасти, то и самъ сдѣлаюсь хозяиномъ и не стану уже кланяться никому. Вотъ и заживемъ мы тогда съ тобою, Графа.
-- Арисъ-марисъ, кукумарисъ! -- повторяла Графа свою любимую поговорку, но уже въ голосѣ ея слышались другія, болѣе мирныя ноты, и мало-по-малу, увлеченная грандіозными проектами своего мужа, она затихала и изъ фуріи снова превращалось въ мадонну. И долго еще супруги, потушивъ огонь и лежа въ постели, продолжали бесѣдовать о будущей лодкѣ, и пылкое воображеніе рисовало имъ самыя соблазнительныя картины ихъ будущаго благосостоянія... Графа снова любила своего Ламбро, снова ему вѣрила, и часто въ эти минуты примиренія ей хотѣлось разсказать мужу о странныхъ посѣщеніяхъ и странныхъ взглядахъ Кристо. Но каждый разъ, какъ она собиралось сдѣлать это, что-то сковывало ея языкъ, горячій румянецъ стыда обжигалъ ея щеки, и она не говорила ничего.
А у Ламбро дѣйствительно было серьезное намѣреніе пріобрѣсти собственную лодку, и онъ давно уже лелѣялъ эту мечту. Потомокъ цѣлаго поколѣнія рыбаковъ, онъ унаслѣдовалъ отъ своихъ предковъ страстную любовь къ морю, и только необходимость заставила его сдѣлаться хамаломъ и тяжелой поденщиной добывать себѣ хлѣбъ. Ламбро былъ круглый сирота и выросъ пріемышемъ въ семъѣ своего крестнаго отца, рыбака Георгиса. Старикъ любилъ пріемыша и постоянно бралъ его съ собою въ море, желая сдѣлать изъ него настоящаго моряка. Собственные сыновья его увлеклись торговлей, и Георгисъ, которому это очень не нравилось, часто говорилъ, что у него вся надежда только на Ламбро и что ему онъ оставитъ послѣ своей смерти и лодку, и снасти, и все свое рыбацкое дѣло. Однако вышло не такъ: старика неожиданно прихлопнулъ ударъ, наслѣдники сейчасъ же выгнали Ламбро изъ дому, и пришлось ему только въ томъ, что было надѣто на плечахъ, выйти на свѣтъ Божій. Ламбро не пропалъ, потому что былъ хорошо закаленъ въ суровой школѣ стараго моряка и, если бы не роковая встрѣча съ хорошенькою Графой, можетъ быть, ему удалось бы добиться чего-нибудь получше поденной работы и не слышать изъ устъ своихъ старыхъ товарищей презрительной клички: "хамалъ"... Но не смотря на видимую безвыходность положенія, Ламбро никогда не покидала надежда снова вернуться къ морю, и часто, когда онъ весь въ поту и пыли гнулъ спину подъ тяжелой каменной глыбой, ему грезилась свободная, волнующаяся, голубая пустыня, и влажный, свободный вѣтеръ, казалось, вѣялъ ему въ лицо, и въ ушахъ гудѣли зовущіе голоса рѣзвыхъ волнъ, заглушая крикливый говоръ людской толпы и грубые окрики надсмотрщиковъ.
Разговоры о лодкѣ стали повторяться все чаще и чаще въ домикѣ на горѣ. Прежде всего Графа сшила изъ толстаго холста ладонку, повѣсила ее къ себѣ на шею и стала откладывать туда каждый грошъ, казавшійся почему либо лишнимъ въ хозяйствѣ. Ради этихъ "лишнихъ" грошей, Графа отказалось пить по праздникамъ кофе, а Ламбро бросилъ курить и, благодаря такимъ мѣрамъ, скоро въ завѣтной ладонкѣ накопилось столько мѣдяковъ, что ихъ стало тяжело носить на шеѣ, и Графа принуждена была обмѣнять мѣдь на бумажку. Эта первая бумажка привела Графу въ такой восторгъ, что она, забывъ свою солидность матери двоихъ дѣтей, начала танцовать вокругъ нея, разбила развѣвающимся платьемъ два кувшина и опрокинула младенца, мирно сидѣвшаго на полу между двухъ подушекъ. Теперь почти не проходило дня, чтобы супруги Стафилати не обсуждали вопроса о томъ, гдѣ нужно покупать лодку, за сколько, и какая она будетъ. Ламбро хотѣлъ, чтобы она была бѣлая, съ желтою каймою по бортамъ, а Графа увѣряла, что гораздо лучше, если она будетъ голубая съ краснымъ. Но Ламбро поставилъ таки на своемъ, и рѣшено было, что лодка будетъ бѣлая, но съ голубою каймой, а на носу съ одной стороны будетъ нарисованъ греческій флагъ, съ другой -- названіе лодки.
-- А паруса будутъ, тата?-- спрашивалъ Спиро, котораго воображаемая лодка интересовала, кажется, больше всѣхъ.