-- О, еще бы,-- и очень даже пробовалъ! Работали мы и на виноградникахъ, и на пристаняхъ, и спичками торговали, и контрабанднымъ табачкомъ, а въ Ташкентѣ я даже 6 мѣсяцевъ у одного полковника въ поварахъ служилъ. Ничего, сначала недурно было: поправился я на полковничьихъ кулебякахъ, рыло себѣ наѣлъ съ добрый самоваръ, пиджачную пару справилъ, обручальное кольцо купилъ на всякій случай,-- и въ одно чудное мгновеніе все мое благополучіе пошло къ чертямъ!
-- Отчего же?
-- Маленькая непріятность вышла!.. Званый обѣдъ былъ у полковника, и испортилъ я, видите ли, соусъ-провансаль. Ну, полковникъ разгнѣвался, да и двинулъ меня при гостяхъ въ зубы кулакомъ, а я съ своей стороны тоже въ долгу не остался и весь провансаль ему на голову вылилъ. Разумѣется, послѣ этого черезъ 24 часа моего духу въ Ташкентѣ не было: прощальный поцѣлуй въ загривокъ, волчій билетъ въ зубы, и прощайте Ташкенскіе пироги и кулебяки! Съ нашимъ братомъ вѣдь не церемонятся: бросятъ тебѣ корку хлѣба обглоданную, да и ждутъ, что ты всю свою жизнь за эту корку будешь у благодѣтеля пятки лизать. Ну и лижешь до поры до времени... да какъ вспомнишь вдругъ, что вѣдь и ты, небось, отъ одного Адама произошелъ, да какъ воспрянешь духомъ,-- тутъ ужъ и пошло землетрясеніе!.. "Какъ такъ, отъ одного Адама? Кажи бумагу... Да ты кто такой?.. Да какія у тебя права?.. Да я тебя въ 24 часа"... Да въ ухо, да въ другое, да въ третье... и возопіютъ небеса и вселенная!..
Онъ перевелъ духъ, выпилъ залпомъ остывшій чай и продолжалъ съ мрачной усмѣшкой:
-- А то еще жилъ я въ одномъ монастырѣ,-- регентомъ въ хорѣ состоялъ. Какъ изволили видѣть,-- родомъ я изъ колокольныхъ дворянъ и въ духовномъ пѣніи кое-что понимаю. Къ тому же и голосина у меня былъ, могу сказать, знаменитѣйшій,-- карьеру могъ бы составить, если бы не духъ строптивый и не гордыня вавилонская.-- Услышали меня монахи, какъ я на клиросѣ подтягивалъ,-- и восхитились. Иди да иди къ намъ въ регента! 8 мѣсяцевъ я у нихъ прожилъ: обули они меня, одѣли, самъ архимандритъ ко мнѣ благоволилъ,-- ну, думаю, слава Всевышнему, на настоящую зарубку попалъ!.. Увы мнѣ!.. Vanitas vanitatum et omnia vanitas,-- единое мгновеніе перста, и рухнулъ храмъ славы человѣческой!..
-- Что же съ вами случилось? -- спросилъ профессоръ, съ жаднымъ вниманіемъ слушавшій разсказъ Дмитрія Буреломова.
-- Да почти тоже самое. Былъ тамъ одинъ іеромонахъ,-- прекаверзный, надо сказать, старичишка, и самъ въ архимандриты мѣтилъ. Не взлюбилъ онъ меня за то, что я къ архимандриту вхожъ былъ, и началъ ко мнѣ придираться. Возстановилъ противъ меня всю братію,-- будто я на нихъ архимандриту наушничаю,-- и очень меня этимъ оскорбилъ. Въ чемъ другомъ -- грѣшенъ, не скрываю, но въ предательствѣ и злоязычіи -- чистъ, яко агнецъ! Вотъ я и сказалъ ему однажды слово... одно только слово и сказалъ! Ну ужъ и били же меня за это... Навалились всей братіей и начали трепать... да вѣдь какъ трепали то! Народъ все здоровый, сытый; иной служка 5 пудовъ одной рукой подымаетъ,-- ну, и всыпали они мнѣ на память! Клочья летѣли! А подъ конецъ веревкой спутали, какъ свинью, и въ станъ предоставили: "бродяга, говорятъ, безпаспортный, тать и душегубецъ -- кружку церковную хотѣлъ взломать"... Ну, подержали въ острогѣ сколько то, не помню,-- выпустили, и пошелъ я, рабъ Божій, снова на распутіе...
-- А самъ все-таки къ монастырямъ льнешь! -- сказалъ юноша, который все время молча гладилъ не отходившую отъ него собаку.
-- Да вѣдь почему льну-то? -- возразилъ Буреломовъ.-- Потому и льну, что монастырь для нашего брата-бродяги -- незамѣнимое прибѣжище! Куда ты съ волчьимъ паспортомъ пойдешь? На самый паршивый постоялый дворъ тебя съ нимъ не пустятъ. А въ монастырь ужъ или смѣло: тамъ и покормятъ, и обогрѣютъ, и еще подадутъ, ежели стеченіе богомольцевъ... Слава Богу еще не оскудѣла русская земля благочестіемъ, и Христовымъ именемъ прокормиться можно. Ну, конечно, подаетъ больше простой народъ... особенно, бабы!.. Замѣтишь, эдакъ, въ толпѣ бабеночку посмиреннѣе,-- лапотки у ней лычные, кацавейка веревочкой подпоясана, ликъ умилительный,-- ну, и подходишь... "Подайте холодному и голодному Христа ради и души во спасеніе"! И сейчасъ это она прослезится, узелочекъ тамъ какой-то потаенный развяжетъ,-- "на, сердечный, поминай рабу Божію Агапею со чады"... И поминаю, и всегда поминать буду, и на Страшномъ Судѣ передъ лицомъ Господа Бога своего возопію: "помяни, Боже, во царствіи Твоемъ рабу Божію Агапею со чады"...
-- И все ты врешь! -- насмѣшливо перебилъ его товарищъ.-- Небось, никакой Агапеи и не было. А помнишь, казачку-то поджегъ на Студеныхъ хуторахъ?