-- Ну что жъ... ну и поджегъ... за дѣло! -- проворчалъ сынъ вселенной.-- Даже напиться, подлая, не подала. Ожесточилось сердце мое... Благословляй дающаго тебѣ и прокляни отвергающаго тебя. Ну, я и проклялъ... А казачье это -- самый мерзопакостный народецъ. Лбы у нихъ мѣдные, а сердца каменныя. И чѣмъ ни богаче, тѣмъ хуже. Помню, пришелъ я разъ въ одну станицу... Цѣлыя сутки по степи шелъ -- всю морду солнцемъ сожгло, ажно шкура пузырями взялась, словно у жаренаго гуся; ноги сбилъ до крови, не хуже теперешняго, а въ брюхѣ, братецъ ты мой, чисто геена огненная! Такъ бы, кажется, живьемъ человѣка сожралъ, попадись только на зубы! Ну, иду, шатаюсь. Смотрю, дома все каменные, у окошекъ палисаднички, а въ палисадничкахъ сидятъ казачки и арбузныя сѣмячки лущатъ. Подошелъ къ одной -- и не смотритъ! Подошелъ къ другой -- фыркнула носомъ и ушла. Ахъ вы, думаю, сѣмя Вельзевулово!.. Поглядѣлъ туда-сюда, вижу -- куренокъ подъ ногами цыкаетъ. Я этого куренька подъ мышку -- цапъ! -- и ходу!.. Ну ужъ и лудили же меня казаки проклятые! Два зуба вышибли совсѣмъ съ корнями... Пошелъ я въ степь, легъ на землю и заплакалъ...
-- Ты бы ужъ этого не разсказывалъ...-- поморщившись, проговорилъ молодой человѣкъ.
Буреломовъ прищурилъ одинъ глазъ и, покосившись на товарища, продолжалъ:
-- А почему же не разсказывать? Пріучайся, сынъ мой,-- въ нашей жизни еще и не то бываетъ... Многіе терніи ожидаютъ тебя въ грядущемъ и многимъ заушеніямъ подвергнутся ланиты твои... Да это ты на куренка, что-ли разобидѣлся? Что куренокъ? Бывало и похуже. Въ Кіевской лаврѣ я отроковицу Юліанію обокралъ. Изволили когда-нибудь посѣщать лавру? -- обратился онъ къ профессору.-- Ну, такъ вотъ. Пошли мы въ пещеры. Впереди, какъ обыкновенно, идетъ монахъ со свѣчкой, а за нимъ гуськомъ богомольцы. Я шелъ позади всѣхъ. Ну, идемъ; богомольцы вздыхаютъ, крестятся и къ преподобнымъ мощамъ прикладываются. Дошли мы, наконецъ, до мощей отроковицы Юліаніи. Смотрю купецъ, который передо мной шелъ,-- толстый такой, дай Богъ ему здоровья,-- остановился, приложился къ мощамъ и кладетъ двугривенный. Понимаете, цѣлый двугривенный, да еще новенькій! Такъ и взыграла во мнѣ утроба... "Господи, думаю, прости ты меня въ сей жизни и въ будущей,-- на что отроковицѣ Юліаніи двугривенный?" Нагнулся я къ мощамъ, да языкомъ двугривенный-то и слизнулъ... Что вы подѣлаете: когда у тебя волчій билетъ въ карманѣ, тутъ ужъ разбирать не приходится...
Профессоръ слушалъ и холодный ужасъ пронзалъ его душу. Мысли его потеряли вдругъ свою обычную ясность; обрывки странныхъ словъ крутились въ мозгу, какъ черный вихрь, и сливались въ какой-то тягучій, безнадежный вопль. "Били... двинули въ морду кулакомъ... два зуба вышибли... опять били... веревкой спутали... продержали въ острогѣ..." звучало у него въ ушахъ, и при каждомъ словѣ онъ вздрагивалъ, опускалъ голову и корчился отъ боли, какъ будто его самого били, гнали и унижали.
-- И такъ -- четырнадцать лѣтъ?.. Че-тыр-над-цать лѣтъ!..-- медленно повторилъ онъ, самъ съ ужасомъ прислушиваясь къ этимъ словамъ.
-- Насквозь! -- даже съ нѣкоторой гордостью подтвердилъ сынъ вселенной.
-- А... онъ? -- спросилъ профессоръ, взглядывая на молодого человѣка.
-- Ну, этотъ еще только начинаетъ! -- снисходительно отвѣчалъ Буреломовъ. -- Этого младенца я въ прошломъ году подцѣпилъ... Иду, знаете, по Армавиру,-- препаршивый, нужно сказать, городишко! -- глядь, подъ заборомъ этакій испанскій грандъ лежитъ... Ну, думаю, непремѣнно нашъ братъ Филатка изъ начинающихъ волчью карьеру... Подошелъ.-- "По волчьему?" -- По волчьему...-- "Откуда?" -- Изъ Питера.-- "За что?.."
-- Ну, однако, я тебя просилъ бы не разсказывать! -- перебилъ юноша, нахмурившись.