-- Послушай... да ты что это? А? Никакъ ревешь? Вотъ такъ клюква... Плюнь, Николка... слышишь что-ль? Николка-а!-- почти нѣжно позвалъ онъ и опять прислушался.-- Или это дождь?.. Шутъ его знаетъ, не разберешь... Эхъ, ты, житье, житье окаянское!..
Онъ шумно вздохнулъ, улегся и вдругъ почувствовалъ на своей щекѣ чье-то горячее и влажное дыханіе. Это была слѣпая собака, которая тихонько прокралась въ комнату и заботливо обнюхивала новыхъ жильцовъ профессорскаго дома.
-- А, собачка!..-- пробормоталъ Буреломовъ и, отыскавъ въ темнотѣ голову собаки, погладилъ ее.-- Жалѣешь Митю Буреломова? Спасибо, братъ,-- чувствую и понимаю... Эхъ, собака, другъ ты мой любезный, всѣ мы люди, всѣ человѣки и всѣ подлецы... Давай-ка съ горя спать!..
Собака осторожно взобралась на постель и улеглась въ ногахъ; оба они еще нѣсколько минутъ вздыхали и возились, наконецъ, заснули, и наступила тишина.
Но профессоръ не спалъ. Онъ убралъ посуду, потушилъ лампу и со свѣчей подошелъ къ морскому акваріуму. Черный крабъ опять не спалъ; онъ сидѣлъ надъ водою неподвижный, какъ камень, и напряженно слушалъ могучіе призывы моря. Яркій свѣтъ ударилъ ему въ глаза, но онъ даже не шевельнулся, очарованный голосами свободы, которые слышались и въ широкихъ размахахъ вѣтра, и въ содроганіи обезумѣвшихъ волнъ. Тамъ была жизнь... тамъ была борьба, а здѣсь... мертвый покой, мертвая тишина и только четыре стеклянныя стѣнки...
"Тоскуешь, старикъ?" -- думалъ профессоръ. "Ты правъ, и завтра при восходѣ солнца я возвращу тебѣ свободу. Отъ жизни не уйдешь. Вотъ я ничего не хотѣлъ знать о ней, а она вошла ко мнѣ сама, показала всѣ свои раны, всю свою боль, и я понялъ, что я неправъ. Что я сдѣлалъ? Ничего... Для чего жилъ, не знаю... Двѣ трети своей жизни я просидѣлъ въ четырехъ стѣнахъ и только теперь вижу, что я совсѣмъ не жилъ, не любилъ и не страдалъ, какъ живутъ, любятъ и страдаютъ другіе люди, которыхъ я презиралъ. А развѣ я знаю о нихъ что нибудь больше того, что я знаю, напримѣръ, о яйцѣ акулы? Нѣтъ, и сегодня вечеромъ эти несчастные скитальцы изъ подонковъ человѣчества разсказали мнѣ гораздо больше о жизни, чѣмъ я зналъ. Жалкій, слѣпой мудрецъ!..."
Часы бѣжали, а профессоръ все ходилъ взадъ и впередъ по комнатѣ, разговаривая самъ съ собою, и старый рыбакъ Аргириди, караулившій, чтобы его баркасъ не унесло бурей въ море, всю ночь видѣлъ на скалѣ дрожащій огонекъ.
Къ утру буря пронеслась мимо, и дождь пересталъ. Профессоръ затушилъ свѣчу и вышелъ на веранду взглянуть на небо. Оно было чистое и прозрачное, какъ горный хрусталь, и на востокѣ уже проступалъ блѣдный румянецъ зари. Вѣтеръ утихъ, но море еще не угомонилось и сердито ворчало, вздымая на гребняхъ волнъ клочья сѣрой пѣны. Далеко на горизонтѣ виднѣлся большой парусъ, и въ его одиночествѣ среди враждебно взволнованнаго моря было что-то гордое и вызывающее.
Профессоръ вернулся въ домъ и тихонько заглянулъ въ кабинетъ. Гости еще крѣпко спали; спала и слѣпая собака, пригрѣвшись у ногъ Буреломова. Сынъ вселенной звѣрски храпѣлъ и во снѣ имѣлъ видъ суровый и угрожающій. Волосатая грудь его была открыта, и правый кулакъ крѣпко сжатъ, какъ бы на готовѣ отразить нападеніе. Одинъ глазъ былъ немножко принахмуренъ, другой -- полуоткрытъ точно у волка, про котораго говорятъ, что онъ однимъ глазомъ спитъ, а другимъ все видитъ... Весь Буреломовъ былъ тутъ какъ на ладонкѣ и, глядя на него, профессоръ ясно представлялъ себѣ и всю его жизнь, и его характеръ грубый, откровенный, размашистый, своеобразно добродушный, но въ то же время и себѣ на умѣ... Зато товарищъ его былъ въ эту минуту дѣйствительно похожъ на младенца. Онъ и спалъ какъ-то по дѣтски, подложивъ подъ щеку ладонь и свернувшись калачикомъ; лицо его разгорѣлось и было безмятежно спокойно,-- вѣроятно, и сны ему снились безмятежные, дѣтскіе. И этого младенца такъ жестоко вытолкнули на большую дорогу жизни,-- за что?..
Профессоръ смотрѣлъ на нихъ съ жалостью и печалью, и не презрѣнными и ненавистными казались ему теперь эти люди, а такими же маленькими, безсильными и несчастными, какъ и всѣ твари земныя, обреченныя жить и умирать, сами не зная зачѣмъ. Развѣ виноваты они въ томъ, что несчастны? "Если и виноваты, то только потому, что родились"... вспомнились ему слова Буреломова.-- Онъ также тихо притворилъ дверь и отошелъ. Солнце было близко, и заря горячею волной заливала небо. Домъ, выходившій окнами на всѣ четыре стороны, былъ наполненъ страннымъ, розовымъ и теплымъ свѣтомъ, котораго профессоръ какъ будто никогда не видалъ раньше. Онъ съ нѣжной лаской растекался по всѣмъ угламъ, изгоняя притаившійся въ нихъ мракъ ночи, властно вливался въ жилы и заставлялъ сердце биться смѣло и свободно. Онъ проникъ сквозь стеклянныя стѣнки акваріумовъ и пробудилъ въ нихъ движеніе и жизнь. Вздрогнула пестрая японская рыбка, плавно повела своимъ гибкимъ серебристымъ тѣльцемъ и съ любопытствомъ приникла къ стеклу, устремивъ на профессора свои оранжевые глаза съ яркимъ чернымъ зрачкомъ. Робко квакнула сѣрая лягушка и разбудила цѣлую стаю золотыхъ рыбъ, которыя огненнымъ дождемъ разсыпались въ водѣ. Проснулся въ морскомъ акваріумѣ и нахальный крабъ, съ дѣловымъ видомъ почистилъ усы клешнями и беззаботно зашагалъ по песчаному дну, расталкивая по дорогѣ спящихъ креветокъ. Профессоръ осторожно досталъ чернаго краба изъ его норы, перенесъ его въ тазъ съ водой и спустился къ морю. Прибой еще кипѣлъ между прибрежными камнями, и каждый взмахъ волны кидалъ на песокъ груды мертвыхъ медузъ, убитыхъ ночною бурей. Ихъ обезображенныя тѣла безформенною слизью расплывались по камнямъ, и новый набѣгъ прибоя слизывалъ ихъ и уносилъ обратно въ море. Профессоръ нашелъ подъ скалою крошечный, тихій заливчикъ, защищенный отъ прибоя, и бережно опустилъ въ зеленую воду чернаго краба.-- "Ну, товарищъ, иди"... Крабъ сначала оторопѣлъ и долго сидѣлъ на одномъ мѣстѣ, растерянно шевеля усами. Онъ какъ будто еще не вѣрилъ, что онъ свободенъ... но море шумѣло тутъ, такъ близко отъ него; надъ моремъ сіяло розовое небо, и онъ узналъ этотъ могучій гулъ, узналъ это свободное небо, о которомъ тосковалъ въ своей стеклянной клѣткѣ,-- и понялъ, наконецъ, все. Одинъ мигъ, одно движеніе -- и профессоръ больше не видѣлъ своего затворника. Только зеленая вода долго еще вздрагивала между молчаливыми камнями, и по ея взволнованной поверхности разбѣгались изумрудные круги, усѣянные огненными точками. Солнце взошло.