Впрочемъ, не всегда спокойно... были и въ этомъ отчужденномъ міркѣ свои трагедіи и свои драмы. Однажды профессоръ не нашелъ въ акваріумѣ своей любимой рыбы-иглы, которая одна изъ всѣхъ, привезенныхъ имъ когда-то съ моря, выжила у него почти годъ. Голубая актинія таки подстерегла ее, наконецъ, и отъ бѣдной рыбки остался только одинъ кончикъ хвоста, еще торчавшій изъ ротового отверстія прожорливой красавицы. Много огорченій причиняли профессору и медузы, которыхъ ему никакъ не удавалось приручитъ. Эти странныя студенистыя созданія совершенно не выносили рабства и, помѣщенныя въ стеклянную тюрьму, немедленно погибали и распадались на множество безобразныхъ клочьевъ. А какъ онѣ были красивы, когда свободныя и счастливыя плавали въ морѣ, и зеленая вода бросала изумрудные отсвѣты на ихъ хрустальныя тѣла, похожія на фантастическіе цвѣты съ розовыми и голубыми лепестками!
Профессору было такъ непріятно зрѣлище ихъ смерти и разложенія, что онъ оставилъ всякія попытки приручить ихъ и, когда онѣ попадали въ драгу, онъ выпускалъ ихъ обратно въ море.
Но самымъ трагическимъ событіемъ въ профессорскомъ домикѣ была смерть Бобки. Легкомысленный бѣлый песикъ жестоко поплатился за свою страсть къ приключеніямъ и шумному обществу,-- его отравили. Еле волоча ноги и шатаясь, онъ приплелся умирать все-таки домой и съ жалобнымъ хрипѣньемъ легъ у порога. Его потухающіе глаза просили участія и прощенья, и профессоръ испробовалъ всѣ средства, чтобы спасти своего питомца. Желтый котъ и слѣпая собака какъ будто понимали, что съ Бобкой происходитъ что-то необыкновенное, и вмѣстѣ съ профессоромъ не отходили отъ него до самой смерти. Когда она наступила, наконецъ, и въ страшно расширенныхъ зрачкахъ Бобки сверкнулъ и погасъ послѣдній огонекъ жизни,-- слѣпая собака обнюхала трупъ своего сына и тихо завыла, а желтый котъ обратилъ на хозяина взглядъ, полный недоумѣнія и упрека. "Такъ, значитъ, и ты ничего не можешь"? -- какъ будто хотѣлъ онъ сказать. Профессоръ угрюмо прикрикнулъ на собаку, прогналъ кота и занялся приготовленіями къ похоронамъ Бобки. Онъ уложилъ въ мѣшокъ это пушистое, гибкое тѣло, которое еще вчера жило, бѣгало, по своему радовалось и наслаждалось, привязалъ къ нему тяжелый камень и бросилъ со скалы въ море. Бобки больше не было... Когда онъ пришелъ домой, собака все еще съ безпокойствомъ обнюхивала то мѣсто, гдѣ лежалъ Бобка, и сдержанно визжала, а обиженный котъ издали наблюдалъ за нею, и въ глазахъ его выражалось презрѣніе. Не все ли равно,-- вѣдь это кончится одинаково для всѣхъ... Разстроенный профессоръ опять закричалъ на собаку, ударилъ насмѣшливаго кота хворостиной и заперся у себя въ комнатѣ одинъ. Ему не хотѣлось въ эту минуту видѣть никого изъ своихъ безмолвныхъ сожителей, которые въ своемъ наивномъ невѣдѣніи считали его, можетъ быть, за всемогущее и всевѣдущее существо, между тѣмъ, какъ онъ былъ такъ же слабъ и ничтоженъ, какъ они.
Это былъ отвратительный день. Съ Бобкой точно ушло изъ дома все живое и радостное. За стѣнами не слышно было его громкаго и веселаго лая; въ обѣденный часъ никто не стучался и не царапался въ дверь, какъ это обыкновенно дѣлалъ Бобка. Побитый котъ куда-то исчезъ и не показывался; слѣпая собака выла на верандѣ. А къ вечеру въ морѣ разыгралась настоящая сентябрьская буря. Валы грохотали внизу, и домъ сотрясался отъ ихъ могучихъ ударовъ; вѣтеръ пронзительно свисталъ между колоннами веранды, надувалъ парусинныя занавѣсы и хлопалъ ими по воздуху. Съ крыши сорвалась черепица и съ страшнымъ трескомъ упала на камни. Кто-то сильный и свирѣпый съ гнѣвомъ обрушился на профессорскій домъ и, возмущенный его молчаніемъ и отчужденностью, силился до основанія разрушить тихое убѣжище.
А собака все выла.
Профессоръ больше не могъ оставаться въ заперти и слышать этотъ ужасный, безнадежный вой, котораго не могли даже заглушить крики бури. Въ первый разъ за эти годы одиночество тяготило его, и онъ не находилъ въ немъ отрады и успокоенія. Его тихая комната казалась ему душнымъ гробомъ; онъ задыхался въ ней и чувствовалъ себя заживо погребеннымъ. Поспѣшно онъ сорвалъ со стѣны плащъ и накинулъ его на себя, взялъ палку съ желѣзнымъ наконечникомъ, вышелъ на веранду и позвалъ собаку.
Животное перестало выть и съ радостнымъ визгомъ бросилось къ профессору. Онъ погладилъ ее.
-- Ну что, бѣдняга? Что, слѣпая?.. -- говорилъ онъ ласково. -- Тебѣ страшно? Тебѣ скучно? Нѣтъ нашего Бобки... Проклятые люди отравили его. Ну, что-жъ... Ничего, вѣдь и мы съ тобою умремъ, когда придетъ наша очередь...
Собака, тихонько взвизгивая, нашла его руку и лизала ее своимъ мокрымъ, горячимъ языкомъ. Профессоръ плотно приперъ дверь и спустился съ веранды; вѣтеръ рванулся ему въ лицо и чуть не сшибъ съ ногъ. Придерживая рукой развѣвающіяся полы плаща и крѣпко опираясь на палку, онъ пошелъ по знакомой тропинкѣ въ гору, гдѣ за выступомъ скалы у него было любимое мѣстечко, защищенное отъ вѣтра. Ночь была была темная и душная; черныя лохмы тучъ разметались по небу и внизу бурлило такое же черное море. Волнъ не было видно, но когда онѣ сталкивались между собою въ ожесточенной борьбѣ, по ихъ высокимъ, косматымъ гребнямъ разсыпались голубыя, вздрагивающія искры. Въ этихъ судорожныхъ вспышкахъ было что-то ужасающее: казалось, что тамъ, внизу, корчится и издыхаетъ огромное, безобразное чудовище, наполняя пространство своими предсмертными стонами. Ночные сверчки притихли, затаившись между камнями, и только изсохшіе кусты держи-дерева безпокойно трещали и шептались, когда вѣтеръ пригибалъ ихъ къ землѣ.
Профессоръ осторожно взбирался по камнямъ, палкой ощупывая тропинку. Вѣтеръ трепалъ его волосы, обвѣвалъ лицо своимъ могучимъ дыханьемъ и рвалъ изъ рукъ полы плаща, но теперь ему дышалось легче и свободнѣе. Ему нравилась дикая музыка разгнѣваннаго моря, нравилось черное небо, одѣвшее въ трауръ присмирѣвшую землю. Ему хотѣлось бы, чтобы оно разверзлось и чернымъ потокомъ затопило этотъ вонючій, грязный комъ, неизвѣстно зачѣмъ блуждающій въ пространствѣ. Вдругъ слѣпая собака остановилась и съ тревогой подняла голову кверху.