Собака выздоровѣла, но навсегда осталась слѣпой. Щенка своего она выкормила, и онъ изъ жалкаго, голаго комочка превратился въ благообразнаго, пушистаго бѣлаго пса съ легкомысленнымъ характеромъ и большою наклонностью къ романическимъ приключеніямъ, унаслѣдованною, вѣроятно, отъ неизвѣстнаго родителя. Онъ вѣчно пропадалъ изъ дому, носился по скаламъ, какъ сумасшедшій, раскапывая каждую норку, попадавшуюся на дорогѣ, и часто возвращался изъ своихъ таинственныхъ отлучекъ весь избитый и растрепанный. Профессора очень огорчало поведеніе его питомца, и въ наказаніе онъ сажалъ его иногда въ темный чуланъ, но Бобка,-- такъ звали легкомысленнаго юношу,-- вырвавшись на свободу, съ радостнымъ лаемъ бросался на грудь къ профессору, лизалъ его въ носъ и въ губы и затѣмъ, какъ ни въ чемъ не бывало, задиралъ хвостъ и исчезалъ неизвѣстно куда. За то слѣпая собака никогда не покидала дома и ни на шагъ не отходила отъ своего спасителя. Когда онъ выходилъ на прогулку, она слѣдовала за нимъ, и, встрѣчая ихъ всегда вдвоемъ, жители городка говорили: "вонъ нашъ профессоръ идетъ съ своей слѣпой собакой"... Днемъ ея любимымъ занятіемъ было сидѣть на верандѣ, поднявъ свои слѣпые глаза къ солнцу, и слушать отдаленный шумъ морского прибоя, а вечеромъ она укладывалась у ногъ профессора и на всякое его движеніе отзывалась осторожными постукиваньями хвоста, какъ бы давая этимъ знать, что она бодрствуетъ. Желтый котъ сначала ревновалъ ее къ профессору и брезгливо щурилъ свои зеленые глаза, когда она нечаянно натыкалась на него, но видя, что всѣ его прерогативы остаются неприкосновенными, примирился съ ея присутствіемъ въ домѣ и даже позволялъ себѣ иногда благосклонно поиграть съ ея хвостомъ. Онъ пересталъ сердито ворчать, когда она смиренно ласкалась къ профессору, кладя голову на его колѣни, и часто въ его глазахъ, устремленныхъ на нее съ высоты письменнаго стола, можно было прочесть снисходительное сожалѣніе къ ней и даже что-то похожее на грусть. Онъ какъ будто понималъ, что собака была несчастна и слѣпа!
Когда погода была хороша, солнце грѣло и море звучало внизу, какъ отдаленная музыка, собака цѣлые часы проводила на верандѣ, и вся поза ея показывала, что она наслаждается. Но когда небо заволакивалось тучами, и съ горныхъ вершинъ, дико рыдая, приносился вѣчный бродяга вѣтеръ; когда море начинало волноваться, и пѣнистыя волны съ львинымъ рычаніемъ бросались на скалы, собака обнаруживала странное безпокойство, металась по всѣмъ комнатамъ, не находя себѣ мѣста, и, прислушиваясь къ бѣшенымъ воплямъ вѣтра и моря, поднимала морду кверху и протяжно выла. Профессоръ всячески старался ее успокоить, ласкалъ, гладилъ, укладывалъ возлѣ себя, но и во снѣ собака продолжала вздрагивать и стонать, какъ будто ее мучила нестерпимая боль. О чемъ тосковало ея собачье сердце? Какіе невѣдомые ужасы мерещились ей въ то время, какъ ей самой было такъ хорошо и уютно въ тепломъ профессорскомъ домикѣ? Объ этомъ никогда не могли узнать ни старый профессоръ, ни его умный желтый котъ.
А жилось въ домикѣ на скалѣ тепло и уютно, и бурныя волны жизни никогда не стучались въ его бѣлыя стѣны. Люди, смущенные холодной непривѣтливостью профессора, все рѣже и рѣже подымались на скалу и, наконецъ, перестали ходить совсѣмъ. Поденщица молча приходила, молча убирала комнаты и молча уходила, ни разу не сказавъ слова съ профессоромъ. Потомъ являлся водоносъ Страти съ боченкомъ за спиной, что-то бормоталъ про себя и тоже уходилъ, не дождавшись отъ профессора отвѣта. Въ полдень дѣвочка-гречанка приносила обѣдъ, и это было послѣднее посѣщеніе. Послѣ ея ухода профессоръ запиралъ двери на ключъ и оставался одинъ,-- ждать больше было некого, никто не могъ придти, и съ чувствомъ облегченія профессоръ принимался за свои занятія. Онъ перемѣнялъ воду въ акваріумахъ, кормилъ всѣхъ своихъ животныхъ, потомъ садился за работу, читалъ, писалъ, готовилъ препараты для микроскопа, и время проходило незамѣтно. Послѣ обѣда онъ выходилъ на веранду съ биноклемъ въ рукахъ и отдыхалъ, глядя на безконечное море, синѣвшее внизу. Онъ любилъ море и въ бурю, и въ затишье и никогда не уставалъ любоваться его измѣнчивой красотой. Въ самыя тяжелыя минуты отчаянія и тоски оно успокаивало его своимъ вѣчнымъ движеніемъ и вдохновляло его на трудъ и на жизнь. По вечерамъ профессоръ ходилъ гулять, бродилъ по скаламъ, собиралъ раковины и растенія и, когда темнѣло, возвращался домой, зажигалъ лампу и продолжалъ прерванную работу. Онъ давно уже задумалъ обширное изслѣдованіе о невидимой жизни моря, и въ уединеніи послѣднихъ лѣтъ ему удалось собрать много цѣнныхъ наблюденій надъ микроскопическими организмами, существованіе которыхъ въ природѣ несомнѣнно имѣло свою цѣль и назначеніе. Въ жаркія лѣтнія ночи, глядя на море, вспыхивающее миріадами голубыхъ искръ, и зная, что каждая изъ этихъ искръ есть живое существо, одаренное органами питанія, размноженія и передвиженія, профессоръ глубоко задумывался и задавалъ себѣ вѣчный, неразрѣшимый вопросъ: какой же смыслъ всего сущаго и зачѣмъ природа съ безумной щедростью выбрасываетъ въ міръ каждый часъ, каждую секунду безчисленное множество живыхъ существъ, начиная съ человѣка и кончая бактеріей, если и тѣ, и другіе одинаково обречены на уничтоженіе, иногда въ самый моментъ появленія своего на свѣтъ? И хотя бы еще жизнь была такъ прекрасна, что за одинъ мигъ ея стоило покидать мракъ небытія и снова возвращаться туда, но вѣдь этого нѣтъ, вѣдь жизнь -- обманъ, жизнь -- зло, жизнь -- страданіе и боль одинаково для всѣхъ. Страдаетъ человѣкъ, которому данъ почти божественный разумъ, но не дано власти превратить зло міра въ добро; страдаютъ животныя, у которыхъ отнимаютъ дѣтенышей; страдаютъ орлы въ небесахъ и черви внизу; страдаютъ даже эти крошечныя ноктилюки въ морѣ, для которыхъ каждый взмахъ волны -- боль и смерть. Зачѣмъ же все это и кому это нужно?
Иногда послѣ такихъ размышленій на профессора нападала тоска и апатія. Ему казалось, что онъ стоитъ предъ громадной, непроницаемой стѣной, за которой скрывается разгадка жизни, и онъ задыхался отъ отчаянія и сознанія своего безсилія. Онъ чувствовалъ отвращеніе къ самому себѣ и къ своей работѣ. Зачѣмъ онъ живетъ и кому нужна его работа? Если не для людей, отъ которыхъ онъ ушелъ и къ которымъ чувствуетъ одно презрѣніе, то для кого же онъ работаетъ, ищетъ, мучится? Можетъ быть, для себя... но для себя не стоитъ, потому что не сегодня-завтра онъ исчезнетъ для міра, и міръ исчезнетъ для него.
Профессоръ бросалъ свою работу и цѣлые дни проводилъ предъ акваріумами -- не какъ ученый изслѣдователь, а какъ товарищъ и соучастникъ крошечнаго мірка, копошившагося за стеклянными стѣнками. Простая, наивная жизнь этихъ простыхъ существъ затягивала его въ себя и дѣлала такимъ же простымъ и наивнымъ, какъ они. У нихъ были свои маленькія радости и печали, и онъ радовался и горевалъ вмѣстѣ съ ними. Для него они не были безличною, однообразною массой живыхъ организмовъ, случайно собранныхъ вмѣстѣ,-- нѣтъ, онъ зналъ индивидуальныя особенности каждаго, подмѣчалъ характеристическія черты, однихъ любилъ, другихъ только терпѣлъ. Одну великолѣпную голубую актинію профессоръ даже ненавидѣлъ за ея коварство и холодную жестокость, съ которою она заманивала и пожирала разную живую мелкоту, копошившуюся вокругъ нея; нѣсколько разъ осъ собирался уничтожить хищную красавицу, но духу не хватало, такъ она была прекрасна! За то крабы были его любимцами; ихъ было множество, но каждый изъ нихъ имѣлъ свою физіономію, свои особыя привычки, и профессоръ умѣлъ отличать ихъ одного отъ другого. У него былъ крабъ веселый и добродушный, который цѣлые дни находился въ движеніи и своими обезьяньими ужимками, своей понятливостью чрезвычайно забавлялъ профессора. Былъ крабъ нахалъ и задира, который съ заносчивымъ видомъ шлялся по всему акваріуму, всѣхъ толкалъ, всѣмъ мѣшалъ и не давалъ спуску даже аристократическимъ красавицамъ актиніямъ, въ величавой неподвижности засѣдавшимъ на коралловыхъ вѣтвяхъ. Былъ маленькій пестрый крабъ, тихоня и мечтатель, который любилъ покой, самъ никогда никому не мѣшалъ и старался, чтобы и ему не мѣшали. Онъ даже скорлупку свою поддѣлалъ подъ цвѣтъ коралловаго кустика, служившаго ему жилищемъ, и проводилъ свое время мирно и спокойно, не вмѣшиваясь въ жизнь товарищей и наблюдая ее со стороны. Когда профессоръ въ опредѣленные часы отпускалъ имъ обычную порцію вермишели и мяса, первымъ на мѣсто кормежки являлся крабъ-нахалъ, расталкивалъ всѣхъ клешнями, выхватывалъ у товарищей лучшіе куски и удалялся съ побѣдоноснымъ видомъ, держа въ клешнѣ вермишель; точь въ точь какой-нибудь франтъ, хорошо пообѣдавшій въ ресторанѣ и вышедшій пофланировать съ сигарой въ рукѣ! Пестренькій же крабъ выжидалъ, когда всѣ разойдутся, и только тогда осторожно подходилъ собирать остатки ѣды. Профессоръ пробовалъ его какъ-нибудь раздразнить, толкалъ его стеклянной палочкой, но крабъ терпѣливо переносилъ всѣ эти незаслуженныя обиды и только изрѣдка отмахивался клешней отъ докучной палочки, какъ бы говоря: "не трогайте меня,-- вѣдь я васъ не трогаю!.." И профессору становилось стыдно передъ этимъ маленькимъ животнымъ, которое такъ просто и не учась даже въ семинаріи, разрѣшило трудную проблему жизни: "не дѣлай никому зла, если не хочешь, чтобы тебѣ дѣлали его другіе".
Но особенно профессора интересовалъ одинъ почтенный, большой крабъ, который жилъ у него уже давно. Это былъ несомнѣнно меланхоликъ и пессимистъ. Онъ ютился гдѣ-то въ расщелинѣ между камнями и велъ жизнь уединенную и непонятную. Профессоръ не зналъ даже, ѣстъ ли онъ что нибудь, потому что отшельникъ никогда не показывался на свѣтъ Божій, и объ его существованіи можно было догадываться только по крошечнымъ водоворотамъ, которые вѣчно бурлили надъ расщелиной. Иногда оттуда выглядывалъ длинный сердитый усъ или кончикъ клешни, но стоило только какой-нибудь рѣзвой креветкѣ нечаянно зацѣпить своимъ прозрачнымъ тѣльцемъ эти угрюмые усы и клешни, какъ они мгновенно исчезали въ расщелинѣ, и на ихъ мѣстѣ еще свирѣпѣе бурлили водовороты, и крупные пузыри взлетали кверху, свидѣтельствуя о недовольствѣ обезпокоеннаго въ своемъ одиночествѣ философа. И обитатели акваріума какъ будто понимали, что своими посѣщеніями раздражаютъ отшельника, и тщательно избѣгали подходить близко къ мрачной пещерѣ, въ которой онъ самъ себя замуровалъ. Было что-то общее въ судьбѣ этого краба и въ судьбѣ самого профессора: обоихъ ихъ чѣмъ-то обидѣла жизнь, оба они ушли отъ нея, и какъ профессоръ рѣдко спускался съ своей скалы, такъ и крабъ не любилъ выползать изъ своего таинственнаго убѣжища. Самъ профессоръ давно уже подмѣтилъ это сходство между собою и крабомъ и съ невольной улыбкой сознавался самъ себѣ, что, можетъ быть, именно поэтому онъ чувствуетъ особенную симпатію къ странному животному и думаетъ о немъ больше, чѣмъ нужно. По утрамъ вставъ съ постели, онъ прежде всего шелъ къ акваріуму посмотрѣть, что дѣлаетъ чудакъ; не одинъ разъ, въ припадкѣ непонятнаго для него самого любопытства, онъ пытался какъ нибудь расшевелить и вызвать его изъ расщелины, поднося къ ней самые лакомые кусочки пищи,-- крабъ не поддавался ни на какіе соблазны и упорно продолжалъ сидѣть въ своей кельѣ. Но однажды какъ-то профессору не спалось ночью, и со свѣчею онъ вошелъ въ комнату, гдѣ у него стояли акваріумы. Маленькій мірокъ, повидимому, спалъ такъ же крѣпко за своими стеклянными стѣнами, какъ и тотъ огромный міръ, который разстилался тамъ внизу, подъ скалой. Спали японскія рыбки, недвижно распластавшись въ водѣ; спали лягушки и тритоны, хрустальныя креветки и морскіе коньки, похожіе на миніатюрныхъ драконовъ; грузные крабы въ окаменѣлыхъ позахъ чернѣли на блестящемъ пескѣ и даже пугливая игла-рыба, забывъ осторожность, висѣла какъ разъ надъ голубой актиніей, побѣжденная сномъ. И вдругъ среди этого покоя и тишины профессору почудился какой-то шорохъ на вершинѣ искусственнаго рифа, вздымавшагося надъ морскимъ акваріумомъ. Онъ осторожно приблизился, поднялъ свѣчу... и увидѣлъ своего alter ego, этого стараго чудака и нелюдима, таинственнаго обитателя мрачной норы. Онъ сидѣлъ на раковинахъ, широко разставивъ огромныя клешни, и задумчиво шевелилъ усами, какъ бы прислушиваясь къ отдаленному шуму моря. Блестящіе стебельчатые глаза его встрѣтились съ глазами профессора... и профессору показалось, что въ этихъ странныхъ глазахъ читаются упрекъ и презрѣніе. Нѣсколько мгновеній смотрѣли они такъ другъ на друга, потомъ крабъ неторопливо поднялъ клешню, повелъ ею у себя передъ глазами, какъ человѣкъ очнувшійся отъ глубокаго забытья, и, соскользнувъ въ воду, исчезъ.-- Цѣлую ночь послѣ того профессоръ на могъ спать, а когда заснулъ подъ утро,-- во снѣ ему снился черный крабъ съ своимъ загадочнымъ взглядомъ, и этотъ крабъ говорилъ ему странныя рѣчи. "Ты -- жалкій лицемѣръ! -- говорилъ онъ,-- и ты еще болѣе жестокъ, чѣмъ тѣ люди, отъ которыхъ ты ушелъ. Люди дѣлаютъ много зла, но они дѣлаютъ и добро, потому что они живутъ вмѣстѣ; ты не дѣлаешь зла, но не дѣлаешь и добра, потому что ты одинъ. Чтобы уничтожить зло, надо стоять передъ нимъ лицомъ къ лицу, а ты бѣжалъ отъ него на вершину и прячешься здѣсь никому не нужный и безполезный. На вершинахъ свѣтло, но слишкомъ холодно, и если ты захочешь говорить, никто тебя не услышитъ, и если ты захочешь протянуть руку, чтобы поддержать ослабѣвшаго, никто не увидитъ твоей протянутой руки. Ты ненавидишь людей за ихъ лживость и бездушіе, но ты, ты самъ развѣ сдѣлалъ что нибудь для того, чтобы они стали добрыми и прекрасными? Отъ нихъ ты взялъ все, имъ не далъ ничего... Ступай-же внизъ, старый лицемѣръ, возврати людямъ все, что ты отъ нихъ получилъ,-- отдай имъ свою мысль, свои знанія, свою душу,-- вѣдь они тебѣ даны имя же и не для тебя одного, а для всѣхъ..."
И профессоръ слушалъ эти рѣчи и плакалъ во снѣ, а когда проснулся, то его долго еще томило странное безпокойство и тоска. Рѣчи краба во снѣ,-- вѣдь это были его собственныя мысли, а онъ не любилъ и боялся такихъ мыслей. Онѣ напоминали ему, что крѣпка еще его связь съ человѣчествомъ, отъ котораго онъ хотѣлъ уйдти навсегда въ міръ чистой и безстрастной науки, не желая ничего знать ни о его жестокостяхъ, ни о его страданіяхъ. И по временамъ онъ думалъ, что это ему удалось, что онъ свободенъ и великъ... но человѣчество было сильнѣе его, и страшны были цѣпи, которыми онъ былъ съ нимъ связанъ. Когда онъ наглухо затворялъ свои двери и окна, чтобы не слышать его зова,-- оно кричало въ немъ самомъ, напоминало о себѣ во снѣ, и въ каждомъ ударѣ сердца, въ каждомъ вздохѣ своемъ, онъ слышалъ его властный голосъ: "это я"... Онъ углубился въ міръ простыхъ, почти лишенныхъ сознанія существъ, но и здѣсь, въ самомъ низу лѣстницы жизни онъ встрѣчалъ зачатки тѣхъ же свойствъ, тѣхъ же наклонностей, которыя были ему такъ ненавистны въ человѣкѣ. Вездѣ была видна одна идея, одна творческая рука, и онъ невольно вспоминалъ страшныя слова, которыя когда-то въ дѣтствѣ повергали его въ ужасъ и трепетъ: "Камо бѣжу отъ лица Твоего"...
Въ раздумьи онъ подходилъ къ акваріуму, гдѣ обитатели моря вели свою обычную жизнь. И онъ видѣлъ, что тамъ шла такая же борьба за жизнь, также сильные уничтожали слабѣйшихъ и выше одаренные торжествовали побѣду надъ менѣе умными и менѣе хитрыми. Все было до смѣшного похоже на человѣческую жизнь, только выражалось смѣлѣе и откровеннѣе. И профессоръ думалъ: если лукавство, злоба, привязанность къ жизни и всѣ низшія страсти существуютъ въ зачаткѣ во всѣхъ этихъ простыхъ организмахъ, то почему бы не быть въ нихъ также и зачаткамъ скорби и смутной тоски, которыми томятся немногіе, стоящіе на самой вершинѣ лѣстницы? Можетъ быть, и этотъ крабъ, ушедшій отъ себѣ подобныхъ въ темную расщелину, смутно сознаетъ несовершенство мірозданія; можетъ быть, и онъ, выходя по ночамъ и прислушиваясь къ гулу моря, также грезитъ о лучшихъ и свѣтлыхъ мірахъ. Кто знаетъ?.. "И все-таки, ты не правъ, старикъ! -- мысленно обращался къ нему профессоръ.-- Я ничего не дѣлаю для людей, но вѣдь я и самъ ничего не бралъ у нихъ добровольно, и поэтому ничѣмъ передъ ними не обязанъ. Если они страдаютъ, то они сами виноваты въ своихъ страданіяхъ,-- я имѣлъ право оставить ихъ, и моя мысль, моя душа -- онѣ мои и принадлежатъ мнѣ безраздѣльно. Я никого не просилъ о жизни, и если я живу, мыслю и чувствую, то только самъ для себя и ни для кого больше. Мнѣ никто не нуженъ, и я самъ не хочу быть кому-нибудь нуженъ. Я одинъ и буду одинъ, потому что этого хочу я. Но вѣдь и ты одинъ, и всѣ эти твари вокругъ тебя -- онѣ тоже живутъ каждая сама по себѣ и для себя. И я буду жить также: я не рабъ человѣчества; я -- единица, отдѣльная отъ всѣхъ, и мой конецъ будетъ концомъ всего. Зачѣмъ же мнѣ идти куда-то внизъ и отдавать себя"?..
Эти молчаливые диспуты съ крабомъ, въ которомъ онъ видѣлъ самого себя и въ лицѣ котораго возражалъ самому себѣ, были очень долги, очень упорны и кончались побѣдой гордаго и свободнаго "я" надъ жалкимъ рабомъ земли, еще жившимъ въ немъ до сихъ поръ.
Профессоръ снова возвращался къ своимъ занятіямъ, ѣздилъ съ драгой въ море, привозя въ стеклянныхъ банкахъ новые и новые экземпляры крошечныхъ, нѣмыхъ созданій подводнаго міра, съ интересомъ изучалъ какую-нибудь новую особь изъ семейства Halcampicles и крѣпко спалъ по ночамъ, не слыша во снѣ никакихъ голосовъ жизни оттуда снизу. Тамъ по-прежнему бушевали бури; тамъ гремѣли пушки и лились потоки крови; тамъ жалкіе двуногіе боролись и погибали за свое жалкое счастье,-- тутъ наверху было тихо и спокойно.