(деревенскій случай.)
Въ одно необыкновенно тихое и жаркое сентябрское утро въ деревнѣ Талинкѣ случилось странное и очень печальное происшествіе: утопилась баба. Утопилась она въ колодцѣ и, очевидно, съ вечера, потому что, когда ее выволокли, она была уже совсѣмъ застывшею. Но почему она утопилась, зачѣмъ, по какой причинѣ -- это оставалось неизвѣстнымъ и приводило талинскихъ обитателей въ большое недоумѣніе. Они даже какъ будто чувствовали себя виноватыми и долго ничего не могли сообразить, собравшись у колодца, гдѣ ни съ того, ни съ сего покончила свою жизнь несчастная баба.
Колодецъ этотъ былъ не особенно глубокъ и великъ. Срубъ довольно ветхій и высокій, стѣны покрыты слизью и плѣсенью, журавль и колода, приспособленная тутъ же для скотины -- все это старое, прогнившее, но знакомое. Никогда и никто, ни въ пьяномъ видѣ, ни нечаянно, не падалъ въ этотъ колодецъ; даже съ маленькими дѣтьми, часто игравши здѣсь у колоды, не случалось такого несчастія. Пожалуй, можно бы было предположить, что бабу столкнули въ колодецъ нарочно, преднамѣренно; но это во всякомъ случаѣ сопровождалось бы сопротивленіемъ съ ея стороны, борьбой, и на тѣлѣ остались бы слѣды насилія, а по освидѣтельствованіи ничего этого не оказалось. Ясно было, что баба бросилась въ колодецъ сама. Но, опять-таки, отчего, по какой причинѣ?...
И талинцы недоумѣвали, теряясь въ предположеніяхъ и догадкахъ. Осматривали срубъ, журавль, заглядывали во внутрь колодца, ворочали съ боку на бокъ колоду и представляли себѣ, какъ самоубійца могла совершить свое страшное дѣло. Представляли съ самаго начала, какъ, напримѣръ, она подошла, взялась за крыло журавля и, сѣвъ на срубъ, спустила ноги въ низъ; какъ затѣмъ, зажмуривъ глаза, подалась впередъ, инстинктивно цѣпляясь руками за скользкія стѣны колодца,-- слѣды ея рукъ такъ и остались на бархатной плѣсени стѣнъ,-- какъ потомъ она исчезла въ сырой полутьмѣ, можетъ-быть даже вскрикнула, и... Однимъ словомъ, картина выходила довольно явственная, но попрежнему оставалось тайной только одно: что именно привело бабу къ колодцу...
Въ толпѣ произнесъ кто-то: "становой!",... Это знакомое слово какъ бы разрѣшило всѣ недоумѣнія, возвративъ собравшійся народъ къ дѣйствительности. Толпа оживилась и заговорила.
-- Становой пріѣдетъ,-- живо разслѣдуетъ... Вотъ только что непріятность,-- валандайся таперича... Сохрани Господи, ежели въ свидѣтели!-- слышались голоса.
-- Такъ на зорькѣ, ты говоришь?-- спрашивали бабу, впервые узнавшую о событіи.
-- На зорькѣ, родимые, чуть-чуть брезжило,-- словоохотливо отвѣчала баба, чувствуя себя героиней дня.-- Вышла это я, дѣвушки, съ ведрами, иду по проулочку, а сама и думаю: эка, Господи, погодка-то чудесная, какъ разъ для молотьбы... И такъ это на сердцѣ-то у меня легко! Только подхожу это къ колодцу, стала бадью-то спускать,-- глядь, а на крючкѣ полушалка Прасковьина и мотается. Такъ меня въ сердце и вдарило...
Слушатели вздрагивали отъ невольнаго ужаса, морозомъ пробѣгавшаго по кожѣ, и тѣснѣе сдвигались вокругъ разсказчицы. А она, довольная производимымъ ею впечатлѣніемъ, продолжаетъ свой разсказъ, въ сотый разъ повторяя одно и то же, только болѣе исправленное и дополненное.
-- И что за притча такая, Господи ты Боже мой?-- размышляетъ одинъ изъ зрителей.-- Эдакая, можно сказать, страсть, и поди же ты... Словно и грѣха нѣту.