Но она не могла долго лежать. Наступавшій вечерній сумракъ пугалъ ее, а доносившіеся съ улицы звонкіе дѣтскіе голоса на кусочки рвали ея сердце. Въ тоскѣ и страхѣ вскочила юна съ лавки и заложила руки...
-- О, Господи, что я сдѣлала! Грѣхъ-то, грѣхъ-то какой... Сомустилъ лукавый, обошли злые люди... О, Господи, чѣмъ замолю, какъ на дѣтей-то глядѣть буду!...
Рыданія душили ее, и она снова упала на постель. Въ сѣняхъ послышался топотъ, смѣхъ и въ избу ворвались веселые, разыгравшіеся ребята. Вслѣдъ за ними вошелъ отецъ и степенный семилѣтній Ѳедюшка, который уже не водился съ малышами, а помогалъ отцу въ работѣ.
-- Ты что лежишь?-- обратился Семенъ къ женѣ.
-- Неможется что-то, разломило всю,-- глухо отвѣчала Прасковья съ холодѣющимъ сердцемъ.
Однако черезъ силу встала и собрала поужинать, но сама ѣсть не стала, а легла на печь, накрывшись опять тулупомъ. Ужинъ прошелъ молча, ребятишки присмирѣли и въ избѣ повѣяло холодомъ.
Послѣ этого вечера нѣсколько дней Прасковья не ходила на барскій дворъ, отговариваясь болѣзнью. И всѣ эти дни она была необыкновенно ласкова и внимательна ко всѣмъ. Семену старалась услужить, а отъ дѣтей просто не отходила. То сказки имъ разсказывала, то пѣсни пѣла, а то молча гладила по волосамъ, скрывая отъ ихъ любопытныхъ глазенокъ слезы, выступавшія ей на глаза.
Въ воскресенье конторщикъ прислалъ за ней и Прасковья опять стала исчезать изъ дома.
На первыхъ порахъ Прасковьѣ было очень тяжело въ положеніи конторщиковой "сударки". Она то принималась рыдать, то раскаивалась, то безумно ласкала дѣтей, то гнала ихъ отъ себя прочь съ страшными проклятіями, крича, что они загубили ея жизнь. Но мало-по-малу она свыклась съ своимъ паденіемъ и тоска ея на время замерла гдѣ-то глубоко въ ея груди. Притомъ же конторщикъ былъ очень щедръ на подарки и угощенье и это примиряло Прасковью съ ея позоромъ. Все чаще и сильнѣе тянуло ее вонъ изъ семьи на барскій дворъ, въ конторщикову горницу. Тамъ ей было легче, тамъ она забывалась и отдыхала. Дома же она не могла быть спокойна,-- нѣмой укоръ видѣла она и въ мрачномъ взглядѣ Семена, и въ свѣтлыхъ глазенкахъ дѣтей, а изъ каждаго угла избы, чудилось ей, глядятъ на нее какія-то страшныя тѣни, безмолвно укоряя ее въ великомъ грѣхѣ...
Къ осени Прасковья щеголяла въ ситцевомъ сарафанѣ самаго замысловатаго рисунка и въ полубархатной корсеткѣ, расшитой галунами. А между тѣмъ урожай былъ опять плохой и Семенъ, обмолотивъ рожь, отправился въ кабакъ, какъ онъ дѣлалъ, всегда въ затруднительныхъ случаяхъ. Проходя мимо Прасковьи, стоявшей у воротъ и щелкавшей сѣмечки, онъ остановился и сообщилъ ей о результатѣ урожая. Но Прасковья, вмѣсто того, чтобы взвыть, какъ бывало, и ударить себя въ бока, ни капельки не смутилась и, выплюнувъ въ сторону шелуху, хладнокровно отвѣчала: