-- На-ка вотъ выпей послѣ трудовъ-то,-- угощалъ онъ ее.-- Выпей,-- живо помолодѣешь.
-- Ой, родимый, вѣдь я не пью,-- отнѣкивалась Прасковья, мотая головой.
-- Ну, ну, не ломайся,-- выпей.
-- Да вѣдь я пьяная буду...
-- Ничего.
Черезъ силу выпила Прасковья полстакана и, завернувъ пирогъ въ фартукъ, пошла домой. Ее сильно разобрало. По жиламъ бѣгали какіе-то огоньки, въ головѣ шумѣло и къ горлу не то слезы подступали, не то смѣхъ.
"Господи, вѣдь бываютъ же добрые люди на свѣтѣ!" -- думала она, вспоминая конторщика, и на глазахъ ея навертывались слезы. Но сейчасъ же она вспомнила дѣтей, представила себѣ, какъ они будутъ пирогъ ѣсть, и засмѣялась.
-----
Въ слѣдующую субботу Прасковья принесла домой полпуда муки, пшена и связку кренделей. Въ избѣ у нихъ стало какъ-то веселѣй, и Прасковья радовалась, любуясь на поправлявшихся сытыхъ рябятишекъ. Но недолго пришлось ей радоваться.
Однажды вечеромъ вернулась она съ барскаго двора какая-то растерянная, блѣдная, испуганная. Робко озираясь, чтобы никому не попасться на глаза, прокралась она въ избу и легла на лавку. Въ избѣ было пусто и тихо; дѣти играли на улицѣ, а Семенъ прибирался на дворѣ, только-что пріѣхавъ съ поля. Но эта тишина смущала Прасковью; ее знобило и она, доставъ тулупъ, одѣлась и притихла. На душѣ у нея было тяжело и смутно, голова кружилась, руки дрожали. Но не отъ вина это было, хотя и сегодня конторщикъ подносилъ ей, а отъ великаго грѣха, который грознымъ призракомъ стоялъ теперь передъ нею, ужасая ее своею громадностью...