Прасковья сначала оробѣла, потомъ собралась съ духомъ и, смѣясь, отвѣчала:
-- Загуляла, бабушка! Теперича всѣ гуляютъ, хочу и я. Что-жь мнѣ?...
-- Ой, Праскуха!-- заговорила своимъ тягучимъ басомъ Семениха, укоризненно качая головой.-- Не догуляйся, смотри, до грѣха! Вѣдь у тебя дѣти растутъ... Пуще всего ихъ-то жалко. Ходятъ безпризорные, горькіе... Даве и то Ѳедюшка прибѣгъ ко мнѣ, да и бантъ: "что это, баунька, мамка-то, что она насъ бросила?" Каково это слухать-то, а?
Прасковья молчала и Семениха не видѣла въ сумеркахъ, какъ подергивались ея губы и какъ жгучія слезы туманомъ застилали ей глаза. Но Прасковья пересилила себя и прежнимъ беззаботно-веселымъ тономъ отвѣчала:
-- Что-жь дѣти, баушка? Я и такъ съ ними радости не видала. Ты думаешь, не любы они мнѣ, не больны?... Да вѣдь, баушка, и самой-то въ нуждѣ свѣковать не охота...
-- А грѣхъ-то, дѣвка, а грѣхъ-то аль забыла?... Аль Бога-то у тебя больше нѣту?... Ой, помни, отвѣчать придется! Послухай меня, старуху, брось эту гулянку, плюнь ты на конторщика своего и на белендрясы эти,-- старуха съ презрѣніемъ показала на яркій платокъ и разноцвѣтныя бусы Прасковьи.-- Брось, говорю, а то пропадешь, да и дѣтей-то загубишь. Жалко мнѣ тебя...
Но Прасковья вдругъ захохотала во все горло и пошла прочь отъ бабушки.
-- Тьфу, непутевая!-- выругала ее вслѣдъ разозлившаяся Семениха и, схвативъ хворостину, принялась изо всѣхъ силъ стегать свою корову, которая очень удивилась этой неожиданности.
Прасковья слышала брань старухи, но, чтобы заглушить поднявшуюся въ груди своей бурю, затянула веселую пѣсню и пошла, притопывая, по дорогѣ.
И вспомнилось ей въ эту минуту, какъ она, бывало, честная женщина, распрашивала гулящую Авдошку и какъ та въ отвѣтъ ей заводила, бывало, пѣсню или принималась безсмысленно хохотать.