-----
Въ Талинкѣ праздновали престолъ, день Архангела Михаила, и вся деревня отъ мала до велика предавалась самому шумному веселью, чему много способствовало также нѣсколько свадебъ, игравшихся для экономіи вмѣстѣ съ праздникомъ. Снѣгъ еще не выпалъ, но погода была сиверкая и пронзительный вѣтеръ, не переставая, бушевалъ по деревнѣ, разметывая соломенныя крыши и поднимая къ пасмурному небу цѣлые столбы пыли. Впрочемъ это ничуть не мѣшало общему веселью, и по улицамъ то и дѣло, гремя бубенчиками, скакали телѣги съ кучами горланившихъ во всю мочь бабъ и дѣвокъ.
Далеко не такъ весело встрѣчали праздникъ въ избѣ Семена. Прасковья встала почему-то особенно мрачная и цѣлое утро рвала и метала на всѣхъ. Выругала Семена за то, что не накачалъ во-время воды изъ колодца, отколотила младшаго сынишку, Борьку, зачѣмъ подъ ногами вертится, и разбила со злости чугунъ. Ребятишки присмирѣли и прятались по угламъ. Даже Семенъ былъ угрюмѣе обыкновеннаго. Дѣло въ томъ, что вчера къ нему приходила бабушка-Семениха и долго читала ему нравоученія насчетъ Прасковьи и ея путешествій на барскій дворъ, да и вообще въ послѣднее время ему стали часто надоѣдать съ Прасковьей: "Прасковья, да Прасковья; Прасковья съ конторщикомъ гуляетъ, Прасковью учить надо..." Это начинало тревожить Семена и вотъ почему сегодня онъ былъ не въ духѣ. Изъ подлобья посматривалъ онъ на жену, швырявшую по избѣ посуду, и его разбирала охота взять возжи... Наконецъ, Прасковья не выдержала, ушла въ клѣть и расплакалась...
Что съ ней дѣлалось, она сама не знала. Ей было страшно, ее томила какая-то боязнь предъ чѣмъ-то неопредѣленнымъ, неуловимымъ, но неизбѣжнымъ и ужаснымъ. Всю ночь ей снились страшные сны, и она чувствовала, какъ сердце ея то замирало, то начинало усиленно биться, а ноги и руки холодѣли. Наплакавшись досыта, она вернулась въ избу и вдругъ ей стало невыразимо жаль испуганныхъ ребятишекъ, тихонько жавшихся въ уголъ, а особенно маленькаго Борьку, забившагося на полати и, какъ звѣрокъ, выглядывавшаго оттуда на мать. Она сейчасъ же вынула изъ печи горячія лепешки и, собравъ около себя дѣтей, начала кормить ихъ, глотая слезы.
Послѣ завтрака Семенъ полѣзъ на полати и оттуда сказалъ женѣ:
-- Не ходи нынче на барскій дворъ.
-- Не пойду,-- отвѣтила Прасковья, гладя Борьку по головѣ.
-- Цѣлый день не пойдешь?-- спросилъ ее Ѳедюшка, серьезно глядя ей въ лицо своими отцовскими черными глазами.
-- Нѣтъ, родименькій, зачѣмъ я пойду,-- успокоивала его Прасковья.
Однако, просидѣвъ съ часъ, Прасковья почувствовала, что ей становится не въ мочь... Давишняя тоска холодною змѣей сдавила ей снова сердце, а предъ глазами всталъ знакомый призракъ... Въ избѣ ей было душно; завываніе вѣтра въ трубѣ наводило на нее ужасъ. А за окнами, не переставая, звенѣли бубенчики и слышались веселые свадебные напѣвы.