Она порывисто встала, почти съ ненавистью оттолкнувъ отъ себя задремавшаго у нея на колѣняхъ Борьку. Ей захотѣлось уйти отъ нихъ, отъ себя,-- уйти на улицу, въ народъ и какъ можно дальше.
-- Мамка, куда ты?-- захныкалъ съ просонья Борька.
-- Молчи, дитятко, я сейчасъ приду. Гостинчика принесу,-- вымолвила Прасковья, накидывая шубейку и поспѣшно выходя изъ избы.
Она дѣйствительно шла съ намѣреніемъ скоро вернуться, но, придя къ конторщику, уже не могла уйти. Тамъ было тепло,-- свѣтло, а главное -- весело. На столѣ стояла закуска, водка, самоваръ,-- у конторщика были гости. Пришелъ писарь, веселый молодой малый, съ гармоникой и въ пестромъ жилетѣ; изъ Мордвинова, сосѣдняго торговаго села, пріѣхалъ купецъ торговать рожь и, наконецъ, нѣкая Матрена Яковлевна, благочестная вдова, содержавшая въ Разсказовѣ веселый притонъ, завершала компанію. Не успѣла Прасковья войти въ горницу, ее сейчасъ же заставили выпить водочки, и пошло веселье. Прасковья охмѣлѣла и, забывъ тоску, пустилась въ плясъ. Писарь, наяривая на гармоникѣ передъ нею, притопывалъ, цѣловалъ ее и, поводя плечами, вскрикивалъ "разъ уважу!..." А купецъ только отдувался, изрѣдка приговаривая: "Ай да шельма, лихо!" Тѣмъ временемъ на дворѣ порядочно стемнѣло и Прасковья, какъ ни была пьяна, но вспомнила, что ей пора.
Когда она вышла, вѣтеръ уже стихъ и въ потеплѣвшемъ воздухѣ медленно крутились мелкія, пушистыя, снѣжинки. Съпьяну и прямо изъ теплой горницы Прасковьѣ показалось жарко. Распахнувъ шубу и мысленно повторяя веселый припѣвъ пѣсни, она миновала освѣщенныя строенія и, выйдя за ограду, сразу очутилась въ непроглядномъ мракѣ осенней ночи. Голова ея разомъ остыла, и ей стало болѣзненно-жутко. Чтобы не думать, она почти бѣгомъ пустилась по дорогѣ, приплясывая и припѣвая на ходу отрывки изъ разныхъ пѣсенъ, которыя пѣлись въ этотъ вечеръ у конторщика. Но, несмотря на хмѣль, бушевавшій у нея въ головѣ, и на стараніе развеселить себя, ее все-таки что-то щипало за сердце и чудилось, что тянутся за ней чьи-то длинныя руки, что шелеститъ и рѣетъ вокругъ нея нѣчто огромное, улыбающееся, мрачное...
-- Богородица, спаси и помилуй!-- шепчетъ Прасковья, спотыкаясь. Но ей становится еще страшнѣе, и сѣрое чудовище все ближе надвигается на нее.
"Ужь какъ я млада
Во пиру была..."
дрожащимъ голосомъ затягиваетъ она, но пѣсня какъ-то глухо и жалобно отдается среди непроглядной осенней мглы.
"Гу-у-у..." застонала въ тальникахъ сова, и этотъ стонъ уныло прокатился надъ рѣчкой. Прасковья вздрогнула и еще шибче пошла впередъ.