Вотъ наконецъ и село. Тамъ и сямъ побрехиваютъ собаки, кое-гдѣ мелькаютъ огоньки. "Не спятъ еще", подумала Прасковья, и на душѣ у нея стало легче. Вотъ и изба. Темно,-- всѣ спятъ. Семена вѣрно нѣтъ дома. Ощупью добралась Прасковья до двери и въ избѣ снова ошеломила ее эта гнетущая тишина и темь. Наскоро засвѣтила она огонь и принялась будить ребятъ, цѣлуя ихъ въ спутанныя головенки и сонныя личики.
-- Голубчики мои, ангельчики, родимые,-- лепетала она, высыпая изъ кармановъ леденцы, орѣхи, пряники и нагружая ими подолы ребятишекъ.
Дѣти сначала съ просонья ничего не понимали, но потомъ повскакали съ постели и живо окружили мать. Прасковья, не снимая шубейки, сидѣла за столомъ, разрумяненная, съ сверкающими глазами и возбужденнымъ лицомъ. Въ теплѣ ее опять разобрало, и она безумолку что-то болтала, то начиная пѣсню, то притопывая ногой, то всхлипывая. Въ полусознательномъ состояніи она не замѣтила, какъ Семенъ слѣзъ съ печи и, нагнувшись, началъ что-то рыться подъ лавкой. Наконецъ онъ, кажется, нашелъ то, чего искалъ, и изъ густой тѣни темнаго угла выступилъ на свѣтъ.
-- Кто тамъ?-- окликнула его Прасковья, прерывая свой безсвязный лепетъ и оглядываясь на шорохъ.
Семенъ ничего не отвѣчалъ, но подвинулся ближе, освѣщенный мигающимъ красноватымъ пламенемъ ночника. Въ рукахъ онъ держалъ веревку. Прасковья взглянула ему въ лицо, и краска разомъ схлынула съ ея щекъ. Она замерла. Испуганныя дѣти, при видѣ отца съ веревкой, разсыпались по угламъ, и только Ѳедюшка остался около матери.
Нѣсколько минутъ длилось молчаніе. Они глядѣли другъ на друга,-- Прасковья поблѣднѣвшая, но съ вызывающимъ видомъ, Семенъ по обыкновенію флегматичный, повидимому спокойный, но рѣшительный.
-- Да чего ты, а?-- выговорила наконецъ Прасковья упавшимъ голосомъ, между тѣмъ какъ въ головѣ ея словно молотомъ стучало: "убьетъ, убьетъ, убьетъ..."
И никогда смерть не казалась ей такъ страшна, какъ въ эту коротенькую минуту.
Семенъ молчалъ и глядѣлъ на нее, какъ она, то покрываясь красными пятнами, то бѣлѣя, какъ полотно, металась предъ нимъ. А изъ нея этотъ неподвижный взглядъ точно жилы вытягивалъ, и думалось ей: "Господи, хоть бы ужь поскорѣе..."
-- Ну!... Да чего-жь ты? Чего же тебѣ, ну?-- твердила она въ тоскѣ, не глядя на мужа.