-- Отойди ты отъ меня, змѣя!-- вымолвилъ онъ наконецъ.-- Постылая...
И, пхнувъ ее ногой отъ себя, онъ вышелъ.
Что-то ударило Прасковьѣ въ голову, туманомъ застлало ей глаза и оглушительно отдалось въ ушахъ. Она бросилась на улицу...
Ночь была лунная, яркая. Мѣсяцъ торжественно плылъ надъ селомъ, въ воздухѣ чуялась пріятная, но прохватывающая дрожью осенняя свѣжесть, предвѣстница близкихъ морозовъ, а откуда-то издалека особенно отчетливо доносились медленные, унылые удары колокола. Это въ Кершѣ били часы. Все уже спало кругомъ и по ярко освѣщенной улицѣ чернѣли, только тѣни отъ избъ, далеко тянувшіяся черезъ дорогу.
Но ничего этого не видѣла Прасковья. Она быстро добѣжала до колодца, чернѣвшагося въ тѣни Семенихиной избы, и разомъ перекинула ногу черезъ край сруба. Изъ глубины колодца на нее пахнуло сыростью и запахомъ плѣсени, руки ея уперлись во что-то скользкое, холодное, но Прасковья не чувствовала этого. Въ голову ей опять ударило и она полетѣла внизъ.
Въ эту минуту послѣдній ударъ колокола замеръ въ прозрачной вышинѣ. Пробило одиннадцать. Тѣнь отъ избы подвинулась въ сторону и колодезь вышелъ на свѣтъ. Мѣсяцъ теперь стоялъ прямо надъ нимъ и, словно улыбаясь, заглядывалъ въ его глубину.
-----
Къ вечеру другаго дня въ Талинку пріѣхалъ становой, тѣло скорехонько вскрыли, ничего тамъ не нашли, опять зашили и закопали внѣ кладбища, на бугрѣ за канавой. Дѣло было кончено, но ни расторопный становой, ни деревенскіе люди такъ и не допытались, отчего утопилась Прасковья.
"Русская Мысль", No 3, 1882