-- Ну, я прочелъ, стыдно мнѣ стало, я и бросилъ. Думаю себѣ, съ талантомъ стыдно такой ерундой заниматься, а ужъ безъ таланта -- и подавно...
-- А знаете что, вы вѣдь правы!-- проговорилъ молчавшій до сихъ поръ докторъ, задумчиво глядѣвшій на набѣгавшія и отбѣгавшія волны.-- Дѣйствительно, прибой возбуждаетъ... это символъ вѣчной борьбы, символъ настойчивости и громадной силы. Какъ вы это сказали? "Насъ много; однѣ разбиваются, но приходятъ другія!... Не то же ли самое въ каждомъ общественномъ движеніи? Одни гибнутъ, другіе становятся въ ряды... и, глядишь, какой-нибудь камень рухнулъ... И сколько ихъ, погибшихъ -- не пересчитаешь...-- тихо прибавилъ онъ и вдругъ нервно потеръ себя по лбу.-- Вотъ мнѣ вспомнился одинъ случай -- хотите разскажу?
-- Пожалуйста, пожалуйста!-- воскликнули всѣ и ближе придвинулись къ доктору.
Докторъ былъ видимо взволнованъ и, снявъ шляпу, нѣсколько разъ вытеръ свой лобъ и лицо платкомъ. Потомъ началъ тихимъ голосомъ: Это, господа, отчасти эпизодъ изъ моей личной жизни... можетъ быть, это черезчуръ субъективно... но...
-- Разсказывайте, разсказывайте!..-- ободрили его.
-- Ну, хорошо. Это было въ началѣ 80-хъ годовъ. Вы помните, господа, какъ тогда относились у насъ къ женскому образованію? Послѣ пышнаго расцвѣта всякихъ курсовъ, лекцій, вдругъ въ воздухѣ повѣяло холодкомъ. Послѣ прибоя наступалъ отбой. Въ газетахъ, еще вчера восхвалявшихъ подвиги русскихъ студентокъ на войнѣ, начали появляться намеки на преждевременность женскаго образованія, насмѣшечки, шпильки, пасквили... Толковали о закрытіи женскихъ курсовъ по городамъ, предполагали прекратить пріемъ на врачебные курсы... Въ обществѣ циркулировали о студенткахъ самые возмутительные анекдоты, разсказывали, что онѣ ничего не дѣлаютъ, не хотятъ учиться, бѣгаютъ по вечеринкамъ, заводятъ интрижки съ студентами... А въ то время, какъ общество и печать занимались этими грязными сплетнями, тамъ, въ аудиторіяхъ, въ препаровочныхъ, въ бѣдныхъ комнаткахъ на пятомъ этажѣ, иногда впроголодь, дрожа отъ холода, работали, учились и боролись эти самыя осмѣянныя и оклеветанныя "курсистки", шагъ за шагомъ завоевывая себѣ ужъ не какія-нибудь, а просто "человѣческія" права... И многія въ этой борьбѣ разбивались и умирали... Да, умирали... Впрочемъ, я того... отвлекся немного, и начну лучше сначала. Я, видите ли, родился и выросъ въ Москвѣ. Когда мнѣ было лѣтъ десять, мои родители познакомились съ семействомъ нѣкіихъ Ступиныхъ. Признаться, я ихъ самихъ хорошенько не помню, но зато хорошо помню ихъ дочку, Лизу Ступину. Она была моложе меня года на три и въ дѣтствѣ очень мнѣ нравилась. Она была такая кругленькая, смѣшная, съ бѣлыми волосами и пухлыми губками, которыя придавали ей такой видъ, какъ будто она постоянно дулась. Но на самомъ дѣлѣ она никогда не дулась, никогда не капризничала, и болѣе ровнаго характера трудно было отыскать. Она всегда все дѣлала степенно, обстоятельно, и я, несмотря на то, что былъ старше ея, какъ-то невольно подчинялся ей во всемъ. Потомъ я поступилъ въ гимназію, она тоже. Это насъ разъединило и посѣяло между нами какой-то антагонизмъ. Роли наши измѣнились: теперь ужъ не она, а я принялъ съ нею покровительственный тонъ, хвастаясь своими учителями, своимъ форменнымъ мундирчикомъ, а главное -- латинскимъ и греческимъ языками, которыхъ она не учила и которые давали мнѣ большое преимущество передъ нею. Мы встрѣчались рѣдко, но при встрѣчахъ непремѣнно ссорились и расходились врагами. Я былъ невыносимо грубъ, насмѣхался надъ ея "бабьей логикой" (не помню, гдѣ я подцѣпилъ это глупое изреченіе), приставалъ къ ней съ латинскими стихами, экзаменовалъ ее по математикѣ, вообще велъ себя какъ всякій неразвитой мальчишка, уже чувствующій въ себѣ мужчину -- "властелина и царя земли". Она вела себя иначе: въ то время, какъ я ломался и всячески старался выставить свое превосходство, она молчала и смотрѣла на меня страннымъ испытующимъ взглядомъ,-- точно изучала меня и внутренно подсмѣивалась. Признаюсь, иногда мнѣ становилось неловко подъ этимъ безмолвнымъ взглядомъ и я былъ очень доволенъ, когда Лиза наконецъ отпускала по моему адресу какую-нибудь язвительность. Смущеніе мое проходило, я собирался съ новыми силами и, какъ быкъ, бросался снова впередъ съ своими неуклюжими гимназическими остротами. Однажды, когда я очень уже разошелся, она встала и, покачавъ головою, произнесла: "Господи, какіе всѣ мужчины фразеры"! Помню, я тогда ничего не нашелся ей возразить на это, но слова ея засѣли въ моей головѣ, и долго спустя, когда мнѣ приходилось присутствовать при какомъ-нибудь разговорѣ о женщинахъ или встрѣчать въ печати нападки и насмѣшки надъ женской ученостью, женской литературой, я всегда вспоминалъ ихъ и... мысленно соглашался съ Лизой Ступиной. Окончивъ курсъ гимназіи, я уѣхалъ въ Петербургъ и поступилъ въ Медико Хирургическую Академію. Новые люди, новыя книги, новыя рѣчи -- все это было для меня чѣмъ-то въ родѣ нравственной боли, и я скоро стряхнулъ съ себя гимназическую скорлупу. Въ молодости это происходитъ очень легко... И кому изъ насъ, на зарѣ своихъ дней, не случалось лечь въ постель однимъ человѣкомъ, а проснуться совершенно другимъ? Такъ было и со мною: я много узналъ новаго, на многое измѣнилъ свои взгляды, и въ этомъ обновленномъ видѣ пріѣхалъ въ Москву на каникулы. Конечно, я сейчасъ же вспомнилъ о подругѣ своего дѣтства, Лизѣ Ступиной, и захотѣлъ ее видѣть. Но каюсь, господа, несмотря на мои новые взгляды, въ моей поспѣшности предстать предъ Лизой новымъ человѣкомъ была не малая доза желанія опять-таки порисоваться и показать свое превосходство, и какъ я прежде хвастался передъ нею своимъ мундирчикомъ съ свѣтлыми пуговицами, такъ теперь хотѣлъ похвастаться современной мудростью, заимствованною изъ послѣднихъ книжекъ журналовъ и изъ жаркихъ споровъ товарищей. Что дѣлать,-- не такъ-то просто примѣнять на дѣлѣ то, о чемъ легко говорить!.. Однако, увидѣвъ Лизу, я нѣсколько оробѣлъ и смутился. Она сильно измѣнилась, выросла, и ея сѣроголубые глаза смотрѣли еще серьезнѣе и строже. Свѣтлые волосы ея чуточку потемнѣли и были заплетены въ двѣ длинныя косы, какъ у классической Маргариты, черты лица опредѣлились, утративъ свою дѣтскую округлость и расплывчатость,-- только пухлыя губы сохранили въ себѣ что-то ребяческое, напоминавшее прежнюю толстушку-Лизу. Она встрѣтила меня привѣтливо, но сдержанно, не торопилась разспрашивать и, видимо, выжидала, когда я самъ начну высказываться. Это меня, конечно, раздосадовало: какъ, думалъ я, всякая "провинціальная" дѣвчонка (въ Петербургѣ Москва считается провинціей) смѣетъ поднимать носъ передъ петербургскимъ студентомъ... такъ вотъ же тебѣ!.. И оправившись отъ своего смущенія, я съ важностью, чуть не сквозь зубы, началъ снисходительно разсказывать ей о профессорахъ, о лекціяхъ, о студентахъ и курсисткахъ, о сходкахъ, на которыхъ рѣшались міровые вопросы... Однимъ словомъ, въ какихъ-нибудь полчаса я вывернулъ передъ Лизой все свое нутро и только тогда, какъ будто между прочимъ, спросилъ:
-- Ну, а вы тутъ какъ? Кончили курсъ въ гимназіи?
-- Кончила.
-- Что же думаете дѣлать? Замужъ, небось?-- съ усмѣшкой продолжалъ я.
-- Нѣтъ, я хочу поступить на врачебные курсы.