Я опять смутился. Въ головѣ моей уже бродили смутныя мысли "заняться" этой дѣвочкой, "развить" ее, разыграть Рязанова или Молотова, и вдругъ оказывается, -- нечего развивать, и Лиза совсѣмъ непохожа на кисейную барышню, которой непремѣнно нуженъ герой, чтобы "взять" ее и "повести"... Она и сама великолѣпно знала дорогу... Несмотря на это разочарованіе и на потерянную надежду разыграть изъ себя "героя", я часто сталъ видаться съ Лизой. Моя напыщенность скоро съ меня слѣзла, и между нами установились товарищескія отношенія. И тутъ я узналъ много такого, о чемъ раньше и не подозрѣвалъ. Во-первыхъ, я узналъ, что Лиза прочла книгъ не меньше, чѣмъ я, и хотя не присутствовала на нашихъ сходкахъ при рѣшеніи міровыхъ вопросовъ, но знакома съ ними и задумывалась надъ ними такъ же, какъ и я. Во-вторыхъ, у нея были вполнѣ опредѣленныя убѣжденія и опредѣленные планы на будущее, и въ то время, какъ я еще не задумывался о томъ, что буду дѣлать по окончаніи курса, она все уже заранѣе рѣшила и обдумала и съ серьезнѣйшимъ видомъ, оттопыривъ свои дѣтскія губки, посвящала меня въ программу своей будущей дѣятельности. Наконецъ, въ третьихъ, я узналъ, что ей очень тяжело живется, что въ семьѣ у нихъ разладъ и изъ-за поступленія на курсы ей приходится выдерживать тяжелую, хотя и мелочную борьбу съ родителями. Особенно противъ курсовъ была ея матушка, толстая и въ сущности добродушная, во непроходимо-невѣжественная дама съ претензіями на аристократизмъ. Больше всего ее ужасала мысль, что скажетъ какая-то тетушка, урожденная княжна Оболдуева, когда Лиза будетъ "потрошить трупы", и бѣдная m-me Ступина по цѣлымъ днямъ проливала горькія слезы -- не о Лизѣ, нѣтъ, а о своемъ униженномъ и опозоренномъ дворянскомъ имени. Лиза стойко выносила всѣ эти непріятности и въ промежуткахъ между раздирательными сценами, истерическими рыданіями и воплями, подъ угрозою проклятій зубрила латинскую грамматику и готовилась къ экзамену. Вотъ при какихъ условіяхъ приходилось нашимъ первымъ студенткамъ пробивать себѣ дорогу къ образованію, и пусть ихъ преемницы, которымъ уже легче идти по проторенной дорожкѣ, помянутъ добромъ своихъ погибшихъ товарищей...
Въ августѣ Лиза уѣхала въ Петербургъ, въ сентябрѣ сдала экзаменъ, а въ октябрѣ мы съ нею встрѣтились уже въ новой обстановкѣ, въ крошечной каморкѣ на Пескахъ. Каморка была сыровата, за стѣной орали ребятишки и съ утра до вечера стучала швейная машинка, но Лиза была довольна и увѣряла, что устроилась великолѣпно. На мой вопросъ, какъ обстоятъ ея денежныя дѣла, она отвѣчала неохотно, но мнѣ все-таки удалось узнать, что родители обѣщали ей высылать, а пока она живетъ на собственныя деньги, заработанныя ею еще въ Москвѣ уроками, да и здѣсь разсчитываетъ найти какую-нибудь работу, чтобы не обязываться роднымъ. Я просилъ ее не стѣсняться и обращаться ко мнѣ, если понадобятся деньги, но она надула губки, степенно поблагодарила и отклонила мое предложеніе. Самостоятельная была особа, и я рѣдко встрѣчалъ даже среди мужчинъ такое стремленіе къ независимости. Помню, я даже нѣсколько обидѣлся на нее за этотъ отказъ и назвалъ ее "копеечницей", но она только улыбнулась и по обыкновенію своему промолчала. Видѣлись мы рѣдко. Она была такъ поглощена своими лекціями, практическими занятіями, что у нея не было минуты свободной, и гости ее стѣсняли. Она начала уже работать по анатоміи и гистологіи, но особенно увлекалась химіей и физіологіей, а тѣ рѣдкіе вечера, въ которые мнѣ удавалось застать ее дома, мы проводили за химіей Менделѣева или за физіологіей Фостера, исписывая листы бумаги формулами и задачами. Умъ у нея былъ точный, положительный, глубокій, и она старалась вникнуть въ самую сущность предмета, не пренебрегая никакими деталями, тщательно вдумываясь въ каждое явленіе. Заниматься съ нею было очень интересно и у меня вошло въ привычку отмѣчать и разрѣшать вмѣстѣ съ нею всякіе запутанные вопросы и темныя мѣста. И не было случая, чтобы она затруднилась и не нашла рѣшенія, и всегда это дѣлалось быстро и оригинально. При этомъ трудолюбіе у нея было изумительное; она занималась съ жадностью, со страстью, и еще жаловалась, что времени мало; бѣдняжка точно предчувствовала, что ей недолго остается жить, и торопилась, торопилась...
-- Послушайте, Ступина,-- говорилъ я ей иногда, входя къ ней въ комнату и заставая ее за столомъ, заваленнымъ книгами, тетрадями и грудою костей.-- Будетъ вамъ сидѣть,-- пойдемте сегодня въ театръ. Она поднимала отъ атласа Гейцмана свое блѣдное личико и долго глядѣла на меня затуманеннымъ взоромъ, точно не понимая, о чемъ идетъ рѣчь. Я повторялъ свой вопросъ, смѣясь и сердясь.
-- Ахъ, въ театръ!-- восклицала она нѣсколько удивленно.-- Хорошо, пойдемте, только не сегодня. Сегодня мнѣ страшно некогда, надо кончить анатомію руки -- сосуды и нервы; потомъ я взяла на одинъ вечеръ Розенталя... Ахъ, послушайте, вотъ интересно...
И глядь! у нея въ рукахъ уже карандашъ, и она рисуетъ какой-нибудь міографъ и толкуетъ о предѣлахъ мышечной работы, и ты увлекся тоже, споришь, доказываешь -- и забылъ о театрѣ. Одинъ разъ мнѣ все-таки удалось ее вытащить на вечеринку. Она надѣла свое лучшее черное платье, прицѣпила какой-то голубой бантикъ, и мы отправились. Большая зала въ кухмистерской Вешнякова, звуки музыки, впрочемъ, довольно плохой, шаркающія пары, дымъ и шумный говоръ ошеломили ее. Она забилась въ самый отдаленный уголъ и весь вечеръ просидѣла тамъ, выглядывая, какъ звѣрекъ, съ испугомъ и недоумѣніемъ. Всѣ мои старанія увлечь ее въ танцы оказались напрасными и наконецъ я замѣтилъ, что она зѣваетъ самымъ откровеннымъ образомъ.
-- Что это вы, Ступина? Какъ вамъ не стыдно! Вы зѣваете?
-- Скучно!-- какъ бы извиняясь сказала она и по-дѣтски улыбнулась.
Въ эту самую минуту къ ней подскочилъ какой-то студентикъ и пригласилъ ее на кадриль. Нужно было видѣть искренній ужасъ на ея лицѣ, когда она спѣшила ему отказать! Я не выдержалъ -- расхохотался и больше уже никогда не приглашалъ ее ни на какія вечеринки.
Въ большомъ обществѣ она вообще бывала дика и застѣнчива, и ее очень трудно было заставить разговориться. Мнѣ иногда просто досадно было видѣть, какъ она оставалась въ тѣни, а другія, менѣе умныя, но зато болѣе бойкія, производили впечатлѣніе. Я даже сердился на нее за это и не разъ ей говорилъ:
-- Послушайте, Ступина, чего вы дичитесь? Эдакъ вы совсѣмъ разучитесь говорить публично, а между тѣмъ, представьте себѣ, вамъ придется когда-нибудь читать лекціи? Что вы тогда будете дѣлать?