А она усмѣхалась и возражала:
-- Вы очень хорошо знаете, что я не мечтаю о профессурѣ,-- моя дорога совсѣмъ другая. Тамъ не понадобится много говорить; нужно будетъ побольше работать... Да и смѣшно говорить о профессурѣ, когда даже курсы наши закрываются...
Зато въ другихъ случаяхъ, когда требовалось именно дѣло, а не слово, она проявляла необыкновенную находчивость и энергію. Такъ однажды она вступилась за мальчика, котораго истязалъ на улицѣ какой-то лавочникъ, и цѣлую недѣлю хлопотала, бѣгала по участкамъ, писала въ газеты, пока ей не удалось пристроить мальчика въ хорошія руки, а лавочника посадить на скамью подсудимыхъ. Въ другой разъ, возвращаясь откуда-то компаніей, мы набрели на обыкновенную въ Петербургѣ уличную сцену: на тротуарѣ упалъ какой-то человѣкъ, можетъ быть, больной, а можетъ быть, просто голодный, и около него собралась праздная толпа, не зная что дѣлать, и по обыкновенію русскаго человѣка ожидая, что вотъ придетъ "господинъ городовой" и все разсудитъ и устроитъ. Мы тоже присоединились къ толпѣ и пока судили да рядили, Лиза Ступина разспросила больного, гдѣ онъ живетъ, посадила его на извозчика и отвезла въ больницу. Такихъ случаевъ съ Лизой было множество, и всѣ ея знакомые въ шутку говорили, что съ Ступиной никуда показаться нельзя -- непремѣнно выйдетъ исторія. Подсмѣивался надъ Лизой и я вмѣстѣ со всѣми... Да, тогда было смѣшно, а теперь... но зачѣмъ объ этомъ говорить? Молодость часто смѣется надъ тѣмъ, надъ чѣмъ въ старости люди плачутъ. Впрочемъ, господа, я расчувствовался и затянулъ свой разсказъ; мнѣ-то, конечно, пріятно вспомнить старину, а для васъ не думаю, чтобы это было очень интересно. Да и разсказывать больше нечего; исторія самая обыкновенная. Жилъ былъ хорошій человѣкъ, работалъ, боролся, много обѣщалъ -- и вдругъ безсмысленно умеръ. Зачѣмъ? Для чего? Все это праздные вопросы, на которые никогда не бываетъ отвѣта. Да и не для того совсѣмъ, чтобы вопрошать, я вспомнилъ о Лизѣ Ступиной, а просто подъ вліяніемъ этого разговора о прибоѣ мнѣ захотѣлось почтить память одной изъ тѣхъ, которыя стремились впередъ и -- разбились... Вотъ и все.
-- Нѣтъ, докторъ, вы доскажите до конца, -- послышался чей-то женскій голосъ.-- Отчего Лиза умерла?
-- Умерла она очень просто... Въ это время она уже была на третьемъ курсѣ и попрежнему работала чрезмѣрно, цѣлые дни проводя то въ лабораторіи, то въ препаровочной, то въ Публичной Библіотекѣ, потому что у нея не хватало средствъ на покупку всѣхъ необходимыхъ для нея книгъ. Она даже въ обѣдѣ себѣ иногда отказывала, экономила на одеждѣ, на квартирѣ, и все это для того, чтобы пріобрѣсти себѣ микроскопъ. Ужъ и бранилъ я ее за это... но за нее не дѣйствовало. Выслушаетъ, улыбнется и пойдетъ покупать ливерную колбасу, которую она почему-то считала необыкновенно питательною.
-- Я не понимаю, что вы злитесь?-- говорила она, когда я ворчалъ при видѣ этой колбасы.-- Вѣдь если бы я хворала отъ нея или вообще чувствовала себя скверно, а то вѣдь нѣтъ! Я очень здорова и никогда не болѣю, значитъ, нечего и говорить.
Дѣйствительно, здоровье у нея было прекрасное, и она даже никогда не жаловалась на усталость, несмотря на безпрерывную бѣготню и на тяжелый воздухъ лабораторіи и анатомическаго театра. Что ужъ ее поддерживало, право не знаю, и я даже подсмѣивался надъ нею, перефразируя извѣстное изреченіе: "науки юношей питаютъ"... Я въ это время ходилъ къ ней часто, къ вечернему чаю, и не больше какъ на полчаса -- больше она не позволяла. Признаюсь, меня къ ней тянуло, и сколько разъ я собирался ей сказать объ этомъ... Но, бывало, взглянешь на ея серьезное лицо, увидишь эти открытые голубые глаза, эти дѣтскія губки, и языкъ не поворачивается и даже стыдно какъ-то станетъ, -- вотъ, молъ, дуракъ-то; человѣкъ наукой занятъ, о какой-нибудь химической реакціи думаетъ, а ты вдругъ съ любовью... И пойдешь себѣ домой не солоно хлебавши, утѣшаясь мыслью, что вѣдь время еще не ушло, что вотъ, можетъ быть, завтра... Такъ ничего и не сказалъ, а она, конечно, сама не догадалась... я увѣренъ, что она даже и не подозрѣвала, какія чувства волновали меня въ то время, какъ она разсказывала мнѣ о какомъ-нибудь своемъ "интересномъ больномъ". Воображаю, какъ бы она смѣялась, если бы знала!.. Вотъ какъ сейчасъ вижу ее передъ собою,-- въ неизмѣнномъ черномъ платьѣ, въ черномъ длинномъ фартукѣ, обшитомъ желтою тесьмою и прожженномъ въ разныхъ мѣстахъ кислотой; вижу ее расхаживающую взадъ и впередъ по комнатѣ и дѣловито закуривающую папироску -- она научилась курить въ препаровочныхъ; на столѣ шумитъ самоваръ, и торопливо тикаютъ часы,-- какъ я ненавидѣлъ эти часы! Лишь только стрѣлка приближалась къ заранѣе отмѣченной цифрѣ, Лиза прерывала бесѣду на полусловѣ, протягивала мнѣ руку и говорила: "Ну, вамъ пора. До свиданія"!
-- Позвольте хоть еще полчасика!-- протестовалъ я.-- Ну, что за педантизмъ такой! Вѣдь міръ, надѣюсь, отъ этого не разрушится?
-- Нѣтъ, нельзя,-- твердо повторяла она.-- Сворачивать съ дороги легко, да найти ее потомъ трудно. До свиданія!
И вотъ однажды, придя къ Лизѣ по обыкновенію въ назначенный часъ, я къ удивленію своему замѣчаю, что и полчаса прошло, и еще полчаса, а она все молчитъ, не гонитъ. Забыла, думаю, и радъ, не напоминаю, даже часы какъ будто нечаянно отодвинулъ подальше и фуражкой прикрылъ. Она ничего, все не гонитъ. Я наконецъ даже не вытерпѣлъ, такъ это меня удивило.