-- Ну, а я то что? Я то что?-- разсердился батюшка и вскочилъ и забѣгалъ по комнатѣ, размахивая рукавами подрясника. Я ничего не могу... мнѣ умирать пора... дайте умереть-то спокойно!
-- Постойте, постойте, батюшка, успѣемъ еще умереть! Давайте лучше темную силу разрушать. Она на порогѣ. Если ее не остановить сейчасъ,-- все разсыплется, все пропадетъ, и опять мы назадъ попремъ, къ старому корыту... Эдакую древнюю махину люди съ мѣста своротили, а мы имъ все дѣло портимъ? Вѣдь это что будетъ, вы понимаете? Погромъ, грабежъ, убійство... слѣпое, безсмысленное разрушеніе?
Батюшка сѣлъ, закутался поплотнѣе въ рясу, точно ему было холодно, и замоталъ головой.
-- Не знаю... ничего не знаю! Я говорилъ: звѣри они, звѣри дикіе!..
-- Эхъ, батюшка!-- съ досадой воскликнулъ учитель.-- Да вы выйдите къ нимъ хоть одинъ разъ, поговорите съ ними по-человѣчески, по-христіански, и увидите, что не звѣри вовсе, а люди, простые, обиженные, несчастные люди!
Батюшка молчалъ и упрямо моталъ головой.
-- Не хотите? Ну, ладно! Я соберу ихъ опять... только не въ школѣ, тамъ тѣсно, а въ оградѣ. По крайней мѣрѣ, это-то можно?
-- Дѣлайте, дѣлайте, какъ знаете... хоть въ петлю! Хоть въ петлю лѣзьте!
Учитель пошелъ къ дверямъ, но у порога остановился и еще разъ посмотрѣлъ на батюшку. Онъ сидѣлъ въ той же упрямой позѣ за столомъ надъ развернутой книжкой. Въ комнатѣ было тепло и уютно; красиво бѣлѣли спущенныя занавѣски, чистенькая лампа разливала тихій, ровный свѣтъ, и въ сіяніи лампады огненными звѣздочками переливались золоченыя ризы иконъ. Хорошо, спокойно... и такъ далеко-далеко отъ жизни!
-- Итакъ, значитъ, окончательно умываете руки, батюшка? Ну, прощайте...