Ушелъ. Старикъ не двинулся, глядѣлъ въ книгу, но по лицу его бѣгали мелкія-мелкія судороги.
А Яфанка опять расталкивалъ соннаго Никиту и кричалъ ему на печь:
-- Бать! А бать? Въ ограду ноне народъ скликали, собраніе будетъ... Пойдешь, аль нѣтъ?
И хотя Никита брюзжалъ себѣ подъ носъ, что "какую тамъ притку дѣлать", однако, оползалъ съ печи, обувался, скребъ свалявшіеся отъ лежанья волосы и шелъ.
Въ оградѣ было лучше, чѣмъ въ школѣ. Просторно, воздухъ вольный, народу -- чуть не все Яругино, а на людяхъ, извѣстно, и смерть красна. Мужики осмѣлѣли, у многихъ развязались языки, появились собственные ораторы, темнота, какъ будто, стала проясняться. И батюшка, изъ-за спущенной занавѣски, украдкой наблюдавшій возвращавшихся съ собранія мужиковъ, видѣлъ серьезныя, задумчивыя лица, слышалъ оживленные голоса, шумные споры, иногда обрывки словъ и разговоровъ, которые поражали своею новизной, казались странными на этой грязной деревенской площади, въ этой сѣрой мужицкой толпѣ. Тридцать лѣтъ живетъ онъ здѣсь, тридцать лѣтъ говоритъ имъ съ церковнаго амвона слово Божіе, сколько народу перехоронилъ, переженилъ, перекрестилъ -- и никогда не видѣлъ и не слышалъ ничего подобнаго. Неужели это возможно? Неужели это пьяное, дикое, грубое стадо можетъ думать, чувствовать и жить по-человѣчески?
Потомъ проходилъ учитель. У него измученное, усталое, но веселое лицо, и вокругъ него тѣснится кучка мужиковъ, говорятъ что-то, размахиваютъ руками. У батюшки непріятно съеживается сердце... Ему бы тамъ быть, а не этому молокососу! А вѣдь вотъ слушаютъ его, ловятъ каждое слово... вонъ одинъ остановился, дергаетъ за рукавъ. О чемъ это они? Хочется постучать въ окно, зазвать къ себѣ, разспросить. Нѣтъ, страшно. Отвыкъ онъ отъ людей. Натопчутъ, нашумятъ, и увидитъ кто-нибудь, пойдутъ разговоры, что у попа тоже "всенародное собраніе" было... Можетъ быть, учитель и самъ зайдетъ.
Учитель не заходилъ. Вмѣсто него пріѣхалъ становой.
-- Ну, что новенькаго у васъ, о. Симеоній? Бунтуете?
Батюшка принялъ свой обычный недоступно-щетинистый видъ, какъ всегда, когда хотѣлъ защитить свою душу отъ посторонняго вторженія.
-- Гдѣ бунтуетъ? Кто?-- сердито спросилъ.-- Не знаю... не слыхалъ. Не знаю.