И опять цѣлый сонмъ святыхъ созывался съ небесъ, чтобы засвидѣтельствовать голубиную чистоту и невинность Алалы.
А мужиковъ и по одному и цѣлыми, вереницами все тащили и тащили на допросъ. Они шли угрюмые, растерянные и на вопросы слѣдователя бормотали что-то про "манихвестъ", про "слободу" и про "грѣхъ", который попуталъ. Трудно было чего-нибудь отъ нихъ добиться, и слѣдователь выходилъ изъ себя, кричалъ, топалъ ногами, грозилъ мужикамъ чуть не смертной казнью, чтобы выяснить, откуда все это началось.
-- Да какъ началось? Кто его знаетъ...-- говорили мужики съ недоумѣніемъ. Слухъ такой ходилъ, чтобы помѣщиковъ разорять... Вездѣ пожары были... Ну, мы видимъ, что кругомъ разореніе идетъ, стало быть, правда,-- да и себѣ тоже пошли. Болѣ ничего доказать не могимъ.
-- Да откуда слухъ то шелъ? Вѣдь былъ же кто-нибудь первый, кто этотъ слухъ пустилъ?
-- Не могимъ знать. Всѣ шумѣли. И Болванычъ шумѣлъ, и Алала...
-- А учитель? Учитель васъ къ этому не подговаривалъ?
-- Про учителя ничего не слыхали. Онъ насъ воздерживалъ. Кабы его не взяли, можетъ, ничего бы и не было.
-- Скажите, какой благодѣтель!.. А однако, онъ васъ не воздерживалъ, когда вы его арестовать не давали, урядника избили, станового за руки хватали и кольями грозились?
-- Онъ, ваше б-іе, этому не причиненъ. Стрѣльба была. Кабы стрѣльбы не было, ничего бы не было. Обидѣлся народъ!
-- Отъ обиды, стало быть, и грабить пошли?