Пировали всю ночь, а къ утру потянулись обратно. Самые жадные или самые хозяйственные успѣли сдѣлать по два круга за ночь: отвозили домой возы, нагруженные хлѣбомъ или вещами, и возвращались за новой поклажей. Теперь всѣ соединились, и снова по дорогѣ заскрипѣла вереница телѣгъ, дуга въ дугу, колеса въ колеса. Но, съѣзжая съ моста, передовые подводчики запримѣтили сбоку дороги отдѣлившагося отъ всѣхъ верхового, который гналъ передъ собой штукъ пятнадцать свиней. Свиньи были жирныя, породистыя, несомнѣнно княжескія, и у мужиковъ закипѣло на сердцѣ -- кто же это такой подлецъ, который тайкомъ отъ всѣхъ, избѣгая дѣлежки, захотѣлъ поживиться общественнымъ добромъ? Нахлестали лошадей и пустились догонять. Верховой оглянулся и заспѣшилъ, но свиньи шли медленно, еле волоча жирныя животы, и его скоро догнали.

-- Эй ты, стой! Гдѣ свиней взялъ?

Человѣкъ повернулъ лошадь крупомъ къ мужикамъ и ссунулъ шапку на лобъ, видимо, желая скрыть лицо. Напрасно: его уже узнали.

-- Иванъ Сидоровъ, да это ты? Ребята, это Хряпинъ!. Что, аль тоже пограбиться ѣздилъ? Смотри, братъ, докажемъ! Нечего рыло-то воротить, по заду видно, каковъ ты есть мошенникъ, не скроешься!..

Хряпинъ погналъ было въ степь, но, должно быть, жалко стало свиней. Вернулся и, бормоча какія-то угрозы, остановился около своей добычи, пережидая, когда обозъ проѣдетъ мимо. И съ каждой подводы ему показывали кулаки, осыпали бранью и проклятіями, нѣкоторые даже кидали въ него комьями сухой земли. Не хотѣлось только слѣзать, устали очень, клонило ко сну, иначе не миновать бы Хряпину лупки. Спѣшили домой.

А съ горы, вслѣдъ удаляющемуся обозу, смотрѣлъ разграбленный, опустѣвшій княжескій домъ. Какимъ гордымъ, замкнутымъ и красивымъ казался онъ давеча въголубомъ сіяніи луны, улыбавшейся въ его огромныя, зеркальныя окна! Теперь же, весь въ кровавыхъ отблескахъ, потухающаго пожара, зіяя черными дырами выбитыхъ оконъ, онъ былъ похожъ на истерзанный, окровавленный, коченѣвшій трупъ. Кончилась старая, пугающая сказка... все было такъ буднично, обнаженно и просто!

Мужики ѣхали, дремали и видѣли все тѣ же давнишніе, мужицкіе сны. Голая земля... а на голой землѣ голый мужикъ!

-----

Они проснулись, когда въ Яругино нагрянули власти, и пошла переборка. Князь сейчасъ же послѣ погрома выѣхалъ въ Петербургъ, и хотя до Петербурга ему не пришлось доѣхать, потому что уже началась ноябрьская забастовка, но онъ поднялъ на ноги всю губернскую администрацію. Громкое имя Чубатова-Терскаго, сенатора и камергера, произвело волшебное дѣйствіе: въ уѣздъ, по-старинному, на перекладныхъ, полетѣли курьеры и эстафеты съ строжайшимъ приказомъ незамедлительно принять мѣры къ подавленію Яругинской революціи. И подавленіе началось.

Со свистомъ и гиканьемъ носились стражники по селу, отбирали хлѣбъ, скотину, разныя вещи, нагайками сгоняли мужиковъ на допросъ къ слѣдователю. По указанію старшины, первый былъ арестованъ Болванычъ. Передъ начальствомъ весь революціонный угаръ выскочилъ изъ его головы, и бѣдняга со страху не только самъ во всемъ повинился, но и выдалъ поголовно всѣхъ, болѣе замѣтныхъ участниковъ грабежа. Потомъ притянули Алалу. Этотъ не испугался, но, въ доказательство своей невиновности, столькихъ святыхъ собралъ со всего неба, такъ клялся и божился и билъ себя въ грудь кулакомъ, такими страшными проклятіями осыпалъ погромщиковъ, что ему повѣрили и отпустили. Оправдавшись, Алала тутъ же предложилъ начальству свои услуги въ качествѣ "свѣдущаго человѣка" и принялъ самое дѣятельное участіе въ обыскахъ. Никто ничего не пряталъ, все награбленное было на виду, какъ самая законная собственность, но Алала съ таинственнымъ видомъ нашептывалъ что-то стражникамъ и самъ лазилъ и ихъ водилъ по сокровеннѣйшимъ уголкамъ мужицкихъ дворовъ.