-- Вотъ такъ пара, куликъ да гагара! Князь и княгиня!... Яфанка, штаны-то подбери, свалятся!.. Ручку пожалуйте, ваша сіясь! Ахъ, шутъ те возьми, ловко!
Вдругъ кому-то въ голову пришла шальная мысль... Нѣсколько дюжихъ парней бросились къ князю, подхватили, его подъ руки и, несмотря на его отчаянное сопротивленіе, подтащили къ крыльцу.
-- Кланяйся князю и княгинѣ! Теперича ау, братъ, твое дѣло отошло, у насъ новые князья, сухари мякинные... Ур-ра!
Князь въ бѣшенствѣ рвался изъ мужицкихъ рукъ, грозился, проклиналъ, но чьи-то корявые пальцы больно впились въ его жирный затылокъ и пригнули голову къ землѣ.
-- Кланяйся, чего ты! Мы тебѣ кланялись, и ты поклонись, небось, голова не отскочитъ!
-- Гумны горятъ!-- пронзительно закричали на дворѣ.
Всѣ бросились смотрѣть. За строеніями разливалось пурпурное море, золотыми роями летѣли искры и, змѣясь, пропадали вверху. Ровный лунный свѣтъ померкъ, и все кругомъ налилось трепещущимъ краснымъ.
-- Здорово полыхаетъ!.. Не иначе, какъ ребята стряску зажгли!
-- Господи, помилуй, царица небесная!-- крестясь бормоталъ древній глухой старикъ.-- Все дочиста разорили, одна голая земля останется. То-то вотъ оно, произволеніе-то Божіе: недобромъ нажитое такъ недобромъ и пойдетъ...
Догорали фамильные портреты, горѣли гумна, и горѣли костры на лугу у рѣчки. Здѣсь шелъ пиръ горой. Зарѣзали пару быковъ и нѣсколько барановъ, тутъ же сняли съ нихъ шкуры и освѣжевали, разрубили на куски и варили на кострахъ въ огромныхъ княжескихъ котлахъ. Часть мебели, вывезенной изъ дома, была свалена между стогами, и странно было видѣть подъ открытымъ небомъ, среди телѣгъ съ поднятыми оглоблями и фыркающихъ лошадей, то диванъ, обитый гранатнымъ плюшемъ, то огромное зеркало въ вычурной рамѣ рококо, то изящную шифоньерку съ выломанными дверцами.-- Долгое время спустя послѣ погрома княжескія вещи находили по всей дорогѣ отъ усадьбы до Яругина: вѣнскіе стулья на парахъ, или комодъ подъ мостикомъ, или триповую кушетку на берегу рѣчки, въ кучѣ... Бабы мѣшали варево, сидя въ креслахъ передъ кострами; ребятишки съ наслажденіемъ кувыркались по персидскимъ коврамъ, раскинутымъ на истоптанной отавѣ; иногда жеребенокъ подходилъ къ зеркалу, приставленному у стога, и испуганно шарахался въ сторону отъ собственнаго изображенія. Лошади, объѣвшіяся до отвалу княжескимъ сѣномъ и овсомъ, съ раздутыми животами, катались по землѣ или, растопыривъ ноги, развѣсивъ отвислыя губы, блаженно дремали у телѣгъ. Въ первый разъ въ жизни на ихъ долю выпалъ такой роскошный ужинъ; и люди и животныя потеряли мѣру и были пьяны не отъ вина, а отъ сытости.