Никита слѣзъ, долго сидѣлъ въ раздумьи и, наконецъ, оказалъ:
-- А, вѣдь, я Мишкѣ денегъ-то такъ и не послалъ... Ока-азія!..
-----
Съ объявленіемъ войны изба Іоны превратилась въ настоящій клубъ. Сначала дѣлились разными фантастическими слухами, которые приходили невѣдомо откуда и были похожи на сказки; потомъ появилась первая газета. Привезъ ее изъ города Васька Курбатовъ -- шахтеръ, и черезъ десятыя руки она попала къ Іонѣ. Сухарь съ удивленіемъ и нѣкоторой боязнью смотрѣлъ на грязный, измятый листъ, усѣянный непонятными черными точками, и еще больше удивился, когда Іона сталъ вычитывать оттуда самыя подробныя сообщенія о передвиженіи войскъ, о мелкихъ стычкахъ съ японцами, о генералахъ, броненосцахъ, миноносцахъ, 12-ти-дюймовыхъ орудіяхъ и прочихъ странныхъ вещахъ, о которыхъ въ деревнѣ никогда и не слыхивали раньше. Мужики слушали съ жаднымъ вниманіемъ, стараясь вникнуть въ смыслъ каждаго слова, и изъ этихъ отдѣльныхъ, часто непонятныхъ словъ въ ихъ воображеніи складывались смутныя, но грандіозныя представленія о величіи и мощи Россіи, о ея безчисленныхъ богатствахъ, о непобѣдимости русскаго оружія и несмѣтмыхъ количествахъ войскъ. Особенно ихъ поражали цифры, и когда Іона перечислилъ, сколько у насъ солдатъ въ дѣйствующей арміи, сколько судовъ во флотѣ, сколько орудій и снарядовъ, послышались изумленныя и восторженныя восклицанія:
-- Ну, это, братъ, дѣло -- не шути! Куда-жъ японкѣ съ эндакой силой тягаться? Россея спобѣдитъ. Ишь вѣдь, куда полѣзла дуреха? А? Объ двухъ головахъ, что-ли?
И въ темныхъ душахъ этихъ оборванныхъ, полуголодныхъ людей подымалась и росла тайная гордость отъ сознанія, что они -- часть великой и могучей страны, что всѣ эти войска, броненосцы, орудія созданы ихъ трудами, ихъ руками, и пусть жизнь темна и безрадостна, пусть въ тѣсныхъ, смрадныхъ избахъ холодно и голодно,-- зато "мы -- сила!" -- и никакая японка не одолѣетъ этой огромной, могучей, непобѣдимой силы....
Никита молчалъ и думалъ о Мишкѣ. Онъ былъ подавленъ газетными цифрами, которыхъ даже и вообразить себѣ не могъ, и среди сотенъ тысячъ солдатъ, лошадей, орудій, кораблей -- его нескладный, бѣлесый, подслѣповатый Мишка представлялся ему какой-то жалкой, несчастной точкой, соломинкой, крутящейся въ водоворотѣ, ничтожнымъ червякомъ, обреченнымъ на неизбѣжную гибель. И Никиту грызла мысль, что онъ не послалъ сыну денегъ.
Вернувшись къ себѣ въ избу, онъ долго смотрѣлъ за ужиномъ на Яфанку, и ему почему-то стало его жалко. Заспанный, косматый, съ землистымъ одутловатымъ лицомъ, безъ всякой мысли въ водянистыхъ глазахъ, Яфанка съ жадностью хлебалъ тюрю и громко чавкалъ, тщательно вылизывая огромную ложку. И въ первый разъ въ жизни Никита заговорилъ съ сыномъ не такъ, какъ всегда.
-- Яфанка... слышь-ка ты... а, Яфанка? Сичасъ Іона газету вычитывалъ... Про войну...
-- Ча-о?-- отозвался Яфанка, занятый выскребываніемъ со дна чашки остатковъ тюри.